Джулия Джонс

Ученик пекаря

title: Купить книгу "Ученик пекаря": feed_id: 5296 pattern_id: 2266 book_author: Джонс Джулия book_name: Ученик пекаря

Посвящаю эту книгу с любовью памяти моего отца Уильяма Джонса.

Приношу благодарность Бетси Митчелл, Уэйну Д. Чангу и всем сотрудникам «Уорнер Аспект Букс».

ПРОЛОГ

— Дело сделано, хозяин. — У Луска осталось лишь мгновение, чтобы заметить, как сверкнул длинный нож, и лишь доля мгновения, чтобы понять, что это означает.

Баралис вскрыл тело Луска одним мощным, но изящным ударом, распоров своего слугу от горла до паха. Когда тело с глухим стуком упало на пол, он содрогнулся и поднес руку к лицу, ощутив что-то мокрое и липкое: кровь Луска. Повинуясь внезапному порыву, Баралис сунул палец в рот и лизнул. Этот вкус был ему знаком: медный, солоноватый и еще теплый.

Отвернувшись от безжизненного тела, Баралис заметил, что кровь брызнула и на одежду, образовав на сером правильную алую дугу. Полумесяц. Баралис улыбнулся. Это добрый знак: полумесяц знаменует собой начало, новые рождения, новые возможности — то, что должно осуществиться этой ночью.

Теперь следовало позаботиться о некоторых мелочах. Во-первых, нужно переодеться — нельзя же идти на свидание с возлюбленной в запятнанной кровью одежде — и, конечно, не мешало бы избавиться от трупа. Луск был верным слугой, однако водился за ним грешок — слишком он любил трепать языком. Но ни одному выпивохе, любителю эля и пьяных откровений не дано поставить под угрозу терпеливо взлелеянные планы Баралиса.

Уложив труп на вытертый коврик, Баралис ощутил знакомую режущую боль в руках. Недавно он принял болеутоляющее, чтобы не оплошать с ножом, но лекарство быстро перестало действовать, как всегда в последнее время, а принять большую дозу Баралис не хотел, опасаясь, что это может помешать ему.

Он снова взмахнул ножом, восхищаясь остротой лезвия и тем, как он, не профессионал в подобных делах, ловко им орудует. Потом завернул то, что прежде было лицом Луска, в полотняную тряпицу, сразу пропитавшуюся кровью. Вот что по-настоящему неприятно. Баралис не любил кровопролития, но при необходимости шел на это. Он пересек комнату и бросил сверток в огонь.

Вдалеке начали бить куранты. Баралис насчитал восемь ударов — пора было помыться и сменить одежду. Останки Луска уберет отсюда утром великан-недоумок Кроп. Уж этот-то ничего никому не расскажет.

Менее часа спустя Баралис тихо вышел из своих покоев. Чтобы достичь цели, ему следовало подняться вверх, но пока что он направился вниз. Главное — никому не попасться на глаза: ни чересчур рьяному стражу, ни праздношатающемуся придворному.

Баралис спустился в полуподвальный этаж. Обычно он не брал с собой свечу, но теперь прихватил: этой ночью лучше не допускать никаких случайностей и не искушать судьбу.

Сырость пронизывала суставы его пальцев, и рука дрожала, но боль была в этом повинна лишь отчасти. Свеча колебалась, и горячий жидкий воск стекал на кожу. Внезапная судорога скрючила пальцы — и свеча упала, погаснув, и оставила Баралиса в темноте. Он выругался свистящим шепотом — не было времени вновь зажигать огонь, да и руку ломило невыносимо. Нельзя мешкать и возиться с огнивом — придется идти дальше в темноте.

Он ощупью добрался до дальней стены и стал водить по ней пальцами, словно насекомое усиками. Найдя знакомую шероховатость, он слегка нажал на нее и отступил в сторону. Стена повернулась, и Баралис прошел в брешь. Там он проделал те же манипуляции, и стена встала на место. Теперь можно подниматься наверх.

Баралис улыбнулся. Все шло как задумано. Отсутствие света — беда небольшая. Ну, побродит он немного в потемках — это ничтожная малость по сравнению с тем, что ему предстоит.

Дорогу он находил с поразительной легкостью. Не видя ни дверей, ни лестниц, он чувствовал их приближение и знал, куда следует свернуть. Он любил это темное подбрюшье замка. Были те, кто подозревал о его существовании, но немногие знали, как проникнуть сюда. А воспользоваться тайным ходом только для того, чтобы застать пышную камеристку на горшке, и вовсе никому не взбрело бы в голову. Баралис же с помощью сети подземных коридоров мог пробраться и к худородным, и к знатным. Худородными тоже не следует пренебрегать. Самые ценные свои сведения он добывал порой, подслушав случайную беседу молочницы с подручным ключника: кто против кого злоумышляет, кто с кем спит и у кого завелось больше золота, чем нужно для его блага.

Но этой ночью ему до худородных дела нет: этой ночью он проникнет в святая святых замка — в опочивальню королевы.

Он шел вверх, потирая руки, чтобы согреть их. Он волновался — но только дурак на его месте сохранял бы спокойствие. Ему предстояло впервые войти в спальню королевы. Много часов он провел в наблюдениях, усваивая привычки королевы, следя за ее женской жизнью, записывая каждую мелочь, каждый штрих. В последнее время эти наблюдения стало скрашивать предвкушение.

Баралис заглянул в щелку, чтобы удостовериться, спит ли королева. Она, полностью одетая, лежала на кровати с закрытыми глазами. Трепет пробежал по телу Баралиса. Итак, королева выпила приправленное им вино: Луск исправно сделал свое дело. С превеликой осторожностью Баралис вошел в комнату, решив оставить проем в стене открытым на случай, если придется поспешно уходить. Потом пробрался к двери спальни и закрыл ее на засов. Никто, кроме него, не войдет сюда этой ночью.

Он подошел к кровати. Королева, столь гордая и надменная обычно, казалась теперь чрезвычайно уязвимой, и не только казалась, но и была. Баралис потряс ее за руку — сперва слегка, потом сильнее; она не шевельнулась. Он взглянул на штоф с вином — тот был пуст, золотая чаша тоже. Баралис озабоченно наморщил лоб. Неужто королева одна выпила целый штоф? Ей, должно быть, помогла одна из ее фрейлин. Это не слишком встревожило Баралиса: девица проспит ночь необычайно крепко и наутро проснется с немного тяжелой головой, только и всего. Однако это было упущением, а упущений он не любил. Надо будет утром проверить, все ли в порядке.

Несколько минут он отстраненно взирал на королеву. Сон ей к лицу. Он разглаживает ее чело и смягчает надменно стиснутый рот. Насмотревшись, Баралис подсунул под королеву руки, перевернул ее на живот и принялся расшнуровывать платье. На это требовалось время — руки его утратили гибкость, а шнуровка была хитрая.

Наконец он справился и опять перевернул спящую на спину. Он раскрыл лиф платья спереди, обнажив бледные полукружия грудей. В последние годы он почти не позволял себе плотских удовольствий, и это зрелище невольно возбудило его. Поэты и менестрели не уставали воспевать красоту королевы, но Баралис всегда оставался к ней равнодушен — до этого мгновения. Вся ирония в том, что королева должна была лишиться чувств, чтобы стать для него желанной. Хмыкнув, Баралис задрал ей юбки, развязал и снял панталоны, раздвинув ноги.

Ляжки у нее были мягкие и гладкие, чуть холодноватые, возможно, но этого следовало ожидать — проявляется побочное действие снотворного. Баралису не было неприятным ощущение холодности кожи. Он с облегчением отметил, что достаточно возбужден. Он опасался, что этого может не произойти: все-таки королева не в его вкусе. В тех редких случаях, когда сапожки ему приходила охота, он предпочитал совсем юных. Пусть у нее мягкие ляжки, ее невинность осталась в далеком прошлом, и обилие голубых жилок под кожей изобличает ее возраст. И все же она хороша — ноги у нее длинные и стройные, а округлые бедра способны соблазнить любого мужчину. Тело у нее в отличие от большинства ее ровесниц не подпорчено деторождением. Груди остались полными, а живот плоским, точно камень алтаря. Баралис спустил с себя штаны и приступил к делу.

Он был уверен, что королева сейчас способна к зачатию: он достаточно долго шпионил за ней, чтобы знать, когда у нее бывают месячные. Некоторые мужчины, как слышал Баралис, способны чувствовать, в какой фазе находится женщина, по одному лишь ее присутствию: они ощущают ее приливы и отливы как нечто осязаемое. Но столь высокое искусство Баралису было недоступно, и приходилось полагаться на более прозаические методы.

Молодые парни обычно стремились узнать, когда лучше иметь дело с девчонкой, чтобы она не забеременела: он один интересовался у знахарки в своей деревне, какое время следует считать наилучшим для зачатия. Знахарка, хотя и чуяла недоброе — это читалось на ее старом, изборожденном заботами лице, — все же дала ему нужные объяснения: не в ее привычках было расспрашивать зачем да почему.

Баралис отсчитал четырнадцать дней с начала месячных королевы, чтобы осуществить задуманное. Но это пустяки — он долгие годы ждал своего часа. Он многое свершил в прошлом, ради этой ночи — и от нее зависит то, что он свершит в будущем. Он изучал пророчества, звезды, философские труды: этой ночью исполняется срок. Эта ночь положит начало многим переменам и предрешит его собственную судьбу. В эту ночь звезды сияют для него.

Он сосредоточил все внимание на том, чем занимался. Поначалу он волновался, но королева лежала спокойно, и его движения обрели силу. Он узнал учащенный бег желания и удивился тому, что и в этот раз все происходит как обычно. Его обуяло неистовство, и мощь его напора достигла вершины. Он не ожидал наслаждения и был удивлен, испытав его. Настал миг наивысшего блаженства — и семя Баралиса хлынуло в королеву.

Когда он освободился, из ее лона показалась струйка крови и медленно стекла по внутренней стороне бедра. Возможно, он был немного груб — ну и пусть. Во второй раз за этот вечер Баралис поднес окровавленные пальцы к своим губам. Кровь королевы, как он и ожидал, на вкус была иной: слаще, изысканнее. Он торопливо стер кровь с ее бедра, сдвинул ей ноги и опустил юбки.

Прежде чем вернуть на место лиф, он провел рукой по округлости левой груди — столь белой и совершенной. И, поддавшись порыву, свирепо сжал ее, стиснув нежную плоть между пальцами. Потом старательно выровнял тело на постели и даже подложил под голову мягкую подушку.

Теперь пришла пора уйти и выждать время. Позже он вернется и закончит свое дело. Дверь он оставил запертой: он не хотел, чтобы кто-то нарушал покой королевы в его отсутствие.

Бевлин смотрел в высокое ясное небо, обводя взором мириады звезд: он знал, что этой ночью в мире творится что-то неладное. Какой-то груз давил на его старые кости и вызывал брожение в старых кишках. Кишки всегда дают ему знать, когда в мире неладно, — это так же верно, как то, что весной расцветают цветы, хотя и не столь прекрасно.

Он смотрел в небо битый час и уже начал приписывать свое кишечное расстройство жирной утке, которую съел недавно, когда это случилось. Одна из звезд на северном небосклоне вдруг ярко вспыхнула — и кишки Бевлина заурчали еще пуще, когда эта вспышка озарила небо. И лишь когда звезда устремилась вниз, Бевлин понял, что это только часть звезды, метеор, несущийся к земле со скоростью света. Вот метеор врезался в атмосферу, но не сгорел, а разделился надвое, вызвав облако искр и пламени. Когда свет немного померк, Бевлин увидел не один, а два огня: они мчались по небу, оставляя за собой звездную пыль. Один из них горел белым пламенем, другой — красным, как кровь.

Одинокая слеза скатилась по щеке Бевлина: поистине он слишком стар для того, что ему предстоит.

За все те годы, что он провел изучая звезды и сидя над книгами, он не встретил ни единого намека, ни одного пророчества касательно того, чему только что стал свидетелем. Даже теперь, когда оба метеора неслись к дальнему горизонту, чтобы угаснуть навеки, он едва верил собственным глазам. Он вернулся в дом, уверенный в том, что больше ничего не увидит.

В каком-то смысле ему полегчало. Он так долго ждал небесного знамения, что теперь, когда оно свершилось, тугая пружина внутри ослабла. Бевлин не знал, что это означает и что теперь следует предпринять. Он знал одно: кишки ему не соврали, и жареная утка тут ни при чем — оно и к лучшему, ибо ничто не вызывает у человека такого голода, как небесное знамение. Бевлин весело засмеялся, направляясь на кухню, но, когда он туда добрался, его смех стал несколько истерическим.

Кухня служила Бевлину также и кабинетом: огромный дубовый стол был завален книгами, свитками и манускриптами. Отрезав себе щедрую порцию утки и обильно смазав ее застывшим жиром, Бевлин устроился среди подушек на старой каменной скамье и облегчил свои кишки, с шумом выпустив из них воздух. Настало время браться за работу.

Баралис вернулся к себе, и его встретил приятный запах поджаренного мяса. Он не сразу сообразил, откуда этот запах идет. На углях в очаге лежал обгорелый сверток, который Баралис недавно бросил туда.

— Слишком поджаристо на мой вкус, — сказал он, посмеиваясь и наслаждаясь звуком собственного голоса. — Клянусь Борком, и голоден же я! Кроп! — вскричал он, просунув голову в дверь. — Кроп, недоумок ленивый, принеси мне поесть и выпить!

Вскоре на пороге появился Кроп, громадный и широченный, с непропорционально маленькой головой. Вид у него был и глупый, и грозный одновременно.

— Вы звали, мой господин? — спросил он неожиданно мягким голосом.

— А кто же тебя мог еще звать, дурак, — сам Борк, что ли?

Кроп глядел, как ему и полагалось, тупо, но он не слишком боялся — знал, что хозяин в хорошем настроении.

— Уже поздно, Кроп, но я голоден. Принеси-ка мне мяса с кровью и хорошего красного вина — только не ту дрянь, что ты притащил вчера. Если эти скоты на кухне попытаются всучить тебе что поплоше, скажи им, что они будут иметь дело со мной.

Кроп зловеще кивнул и удалился.

Баралис знал, что Кроп не любит поручений, которые требуют разговоров с людьми. Кроп был неловок и застенчив, что, по мнению Баралиса, представляло большую ценность для слуги. Вот Луск был чересчур разговорчив, за что и поплатился. Баралис посмотрел туда, где слева от двери лежали бренные останки Луска, завернутые в потертый коврик. Кроп даже не заметил, что там что-то лежит, — а если и заметил, то никогда не упомянет об этом. Он точно послушный пес — предан хозяину и не задает вопросов. Баралис улыбнулся, представив себе, как Кроп заявится на кухню в такую пору: кухонная челядь просто обомлеет.

Вскоре Кроп возвратился с кувшином вина и куском мяса, из которого розовый сок стекал на блюдо. Баралис отпустил слугу и налил себе густого хмельного напитка. Подержал чашу против света, любуясь темно-багровыми переливами, и поднес к губам. Вино было теплым, сладким, и благоухало, как кровь.

События этой ночи вызвали у Баралиса острый голод. Он отрезал себе толстый ломоть нежного мяса — при этом нож соскользнул, порезав ему большой палец. Баралис машинально сунул палец в рот и пососал. И вздрогнул — в памяти мелькнул какой-то старый стих, где говорилось о вкусе крови. Баралис попытался вспомнить его, но не смог и пожал плечами. Сейчас он поест, а после вздремнет, чтобы скоротать несколько ночных часов.

Перед самым рассветом Баралис вновь пробрался в спальню королевы. Теперь следовало быть особенно осторожным — часть замковой челяди уже поднялась: на кухне пекли хлеб, в хлеву доили коров, разжигали огонь в очагах. Но Баралис не слишком беспокоился: заключительный этап его дела много времени не займет.

Он немного встревожился, увидев королеву в том же положении, в котором ее оставил, но тут же убедился, что дышит она ровно. Память о недавнем соитии играла в его чреслах, и он испытал побуждение снова овладеть ею, но расчет возобладал над желанием, и Баралис заставил себя заняться тем, чем должно.

Он опасался прибегать к обыску чрева. Он проделал это только раз, и память об этом преследовала его по сей день. Он был самонадеянным юнцом и думал, что превзошел все на свете, далеко опередив своих сверстников. На него возлагались большие надежды — и разве он не оправдал их? Его обуревала жажда познания и обретения нового. Да, он был гордецом — но разве гордость не отличала всех великих людей? Все прочитанное он тут же стремился воплотить в жизнь. Он был смышленее всех соучеников и начинал перерастать наставников. Он несся вперед со скоростью атакующего вепря — учителя гордились им, а приятели ему завидовали.

Однажды, когда ему исполнилось тринадцать зим, он откопал в библиотеке старую, заплесневелую рукопись. Трясущимися от волнения руками он развернул ветхий пергамент и поначалу был немного разочарован: там содержались обычные наставления: как зажечь огонь и как лечить простуду. Но в конце имелись указания, как производить обыск чрева, дабы определить, беременна женщина или нет.

Баралис прочел эти строки с жадностью. Его учителя ни разу не упоминали об этой процедуре — возможно, они и сами не умели ее делать, а то и вовсе не знали о ней. Загоревшись овладеть новым искусством, неведомым даже учителям, Баралис спрятал свиток в рукаве и унес домой.

Через несколько дней он решил попробовать то, чему научился, — вот только на ком? Деревенские женщины не позволят ему к ним прикоснуться. Оставалась мать — а она-то, по его убеждению, точно не была беременна. Однако, не имея другого выбора, он все же решился использовать ее в качестве подопытного кролика.


Ранним утром он прокрался в спальню родителей, убедившись, что отец уже ушел в поле. Он стыдился того, что отец его — простой крестьянин, но утешал себя, что мать более высокого происхождения: она была дочерью торговца солью. Баралис всей душой любил свою мать и гордился ее родовитостью. В деревне ее уважали, и старейшины советовались с ней во всем — от сбора урожая до брачных дел.

Войдя в комнату, он разбудил ее и хотел уйти, но она подозвала его к себе:

— Поди сюда, Барси, чего тебе надобно? — Она протерла глаза и нежно улыбнулась своему баловню.

— Я хотел попробовать одну новую штуку, — виновато пробормотал он. Мать приняла вину за робость.

— А ты разве не можешь попробовать, когда я не сплю, милый? — Ее лицо выражало любовь и доверие. Баралиса вдруг кольнуло дурное предчувствие.

— Могу, матушка, но лучше я попробую на ком-нибудь другом.

— Еще чего недоставало! Пробуй на мне — лишь бы у меня волосы от этого не позеленели. — Мать поудобнее устроилась на подушках и похлопала по одеялу рядом с собой.

— Никакого вреда от этого не будет, матушка, — я только осмотрю тебя, чтобы проверить, здорова ли ты. — Солгать оказалось нетрудно, ведь он не впервые лгал матери.

— Что ж, — ласково засмеялась она, — делай свое черное дело!

Баралис возложил руки на живот матери, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ночную сорочку. Широко раздвинув пальцы, он сосредоточился. В рукописи оговаривалось, что это скорее умственная процедура, нежели физическая, и он направил все свои мысли на чрево матери.

Он чувствовал, как бежит по жилам кровь и мерно бьется сердце. Чувствовал движение желудочных соков и легкое сокращение внутренностей. Он сдвинул руки чуть пониже и поймал ободряющий взгляд матери. Вот оно, то место, о котором говорится в рукописи: красный горн плодородия. С нарастающим волнением он обследовал мускульную полость матки. И нашел некое вздутие, едва заметное. Не будучи уверен, он проник чуть поглубже. На лице матери возникло беспокойство, но он не обратил на это внимания, захваченный своим открытием: там и вправду было нечто новое, нечто отдельное. Обуреваемый восторгом, Баралис, желая познать это новое разумом, копнул еще глубже — мать вскрикнула от боли.

— Барси, довольно! — Мучительная судорога исказила ее красивое лицо.

В панике он поспешил уйти из нее — но при этом захватил что-то с собой. Что-то сдвинулось с места — а после и вовсе оторвалось. В ужасе он убрал руки. Мать истерически кричала, перегибаясь от боли пополам и держась за живот. Баралис заметил кровь на простынях. Ох, эти крики! Он не мог выносить их!

Что делать? Он не мог бросить ее одну, чтобы бежать за помощью. А мать корчилась в судорогах, и кровь все лилась из нее, ярко-красной рекой орошая белые простыни.

— Матушка, не надо, прости, я не хотел сделать тебе больно, пожалуйста, не надо! — просил он, обливаясь слезами. — Мама, прости! — Он прижимал ее к себе, несмотря на хлещущую кровь, и все повторял «прости» испуганным шепотом.

Так он обнимал ее, пока она не истекла кровью. Это длилось всего несколько минут, но Баралису они показались вечностью — сила и жизнь ушли из любимого тела.

Баралис отогнал от себя воспоминания. Это случилось давно, много лет назад, когда он был еще молод и зелен. Понятно, что тогда, мальчишкой, он совершил вопиющую глупость, взявшись за такое дело. Он ведь едва понимал, что такое беременность, и только из ребячьих перешептываний знал, откуда берутся дети.

Баралис знал, что рискует, проверяя чрево королевы, но он должен был увериться: зачатие даже в самый благоприятный период зависит от случая. Ему даже думать было страшно о том, что будет, если его семя не приживется. Он сознавал, что еще, возможно, слишком рано для точного ответа, но в то же время надеялся, что сумеет обнаружить перемену, хотя бы и крохотную.

Он склонился над королевой и положил руки ей на живот. Ткань придворного туалета оказалась чересчур плотной — он снова задрал юбки и только теперь спохватился, что забыл вернуть на место панталоны. Что ж, оно и к лучшему — этот предмет туалета тоже был крайне громоздким.

Теперь Баралис был куда опытнее, чем в тринадцать лет, — жаль только, что руки его не столь молоды и чутки, чем тогда. Ему стоило труда раздвинуть пальцы так, чтобы охватить весь живот, и он прикусил губу от боли — но придется потерпеть. Нужное место он обнаружил сразу — он больше не был новичком.

Все было знакомо: сокровенное тепло внутренностей, краснота пульсирующих кровеносных сосудов, жар, излучаемый печенью. С филигранной точностью Баралис погружался в тело королевы, в ее чрево. Он чувствовал сложные переплетения мускулов и связок, влекущую округлость яичников. Потом ощутил что-то едва различимое, едва возникшее. Жизнь, только-только успевшую отделиться от жизни королевы. Даже не жизнь, скорее ее проблеск... но уже существующий.

Охваченный ликованием Баралис не делал резких движений — он уходил бесконечно медленно и терпеливо, точно искусный хирург. Покидая чрево, он ощутил, как утверждается внутри свежезародившийся темный сгусток.

Было в этом последнем ощущении нечто насторожившее его, но радость успешного исхода смыла дурное предчувствие.

Он убрал руки и оправил платье королевы. Она тихо застонала, но его это не беспокоило: ее сон продлится еще несколько часов. Однако пора уходить. Легко ступая, он подошел к двери и отпер ее.

Он возвращался к себе, почти не отбрасывая тени в первых проблесках рассвета.

Глава 1

— Вот тут ты ошибаешься, Боджер. Поверь мне: молодые бабенки не самые лучшие для постельных дел. Так-то все вроде бы при них, все кругло да гладко, но как доходит до дела — лучше старой клячи нет. — Грифт отхлебнул эля и весело улыбнулся своему товарищу.

— Э, Грифт, тут я с тобой не согласен. По мне, пышечка Карри все-таки лучше старой вдовы Харпит.

— А я бы, Боджер, от обеих не отказался!

Оба собеседника расхохотались, стуча кружками по столу, как все замковые стражники.

— Эй ты, парень, как тебя звать? Поди-ка сюда, дай на тебя поглядеть.

Джек подошел, и Грифт нарочито медленно смерил его взглядом.

— Ты что, язык проглотил?

— Нет, господин. Меня зовут Джек.

— Экое редкое имя! — Оба стражника снова заржали. — Ну-ка, Джек, принеси нам эля — да не такую бурду, где воды больше, чем всего прочего.

Джек вышел из людской и отправился за элем. Это не входило в его обязанности — впрочем, он и каменный пол в кухне не обязан был скрести, однако скреб. Ему очень не хотелось встречаться с ключником — Виллок не раз драл ему уши, — и Джек торопливо шагал по коридору.

Ему повезло: Виллока в пивном погребе не оказалось, а Прюнер, его подручный, подмигнув, сообщил Джеку, что ключник пошел насчет картошки дров поджарить. Джек не совсем понял, что это значит, и решил, что это имеет какое-то отношение к пивоваренному делу.

— Точно тебе говорю, это был лорд Мейбор, — говорил Боджер, когда Джек вошел. — Они толковали с лордом Баралисом, словно два закадычных дружка. А как увидели меня, тут же стали лаяться, будто два золотаря.

— Скажи на милость, — многозначительно поднял брови Грифт. — Кто бы мог подумать! Все знают, что Мейбор с Баралисом на дух друг друга не выносят, — я в жизни еще не видел, чтоб они обменялись учтивым словом. Ты уверен, что это были они?

— Я ж не слепой, Грифт. Они самые — стрекотали в садах за оградой, что твои монашки, идущие на богомолье.

— Ну, тогда я — блудливый хорек.

— Где тебе, Грифт, стручком не вышел, — хохотнул Боджер.

— Раз уж речь о стручках, то вот молодому пареньку свой и сунуть-то некуда.

Это замечание так развеселило Боджера, что он повалился со стула. Грифт, воспользовавшись этим, встал и отвел Джека в сторонку.

— Скажи-ка, паренек, о чем это мы с Боджером сейчас говорили? — спросил он, стиснув Джека за плечо и устремив на него водянистый взор. Джек, не новичок в замковых интригах, хорошо знал, как надо отвечать.

— Я слышал только про стручки, почтенный.

Пальцы Грифта больно впились в руку, и голос его звучал тихо и грозно.

— Для твоего же блага, малый, я надеюсь, что ты говоришь правду. Если я узнаю, что ты мне врал, ты об этом горько пожалеешь. — Грифт напоследок крепко стиснул Джеку руку и отпустил его. — Горько пожалеешь. А теперь катись. — Грифт повернулся к приятелю и продолжал как ни в чем не бывало: — Понимаешь, Боджер, старушка — она точно переспелый персик: снаружи помятая и сморщенная, зато внутри сладкая и сочная.

Джек поспешно подхватил пустой кувшин из-под эля и со всех ног побежал на кухню. Нынче ему выпал не самый удачный день. Пекарь, мастер Фраллит, пребывал в мрачном настроении, по сравнению с которым его обычное поведение казалось, почти что ласковым. Это Тилли должна была чистить большие каменные противни, но одна лишь улыбочка пухлых влажных губок избавляла ее от черной работы. Для Джека чистка противней была самым ненавистным занятием. Для этого употреблялась мерзкая смесь соды и щелока, щелок разъедал руки до волдырей, и с них потом слезала кожа. А после приходилось тащить эти глыбы, весившие почти столько же, сколько сам Джек, на кухонный двор и там обмывать.

Джек ворочал камни с опаской: если их уронить, они могли разбиться на мелкие куски, а Фраллит видел в них свою гордость и отраду; мастер клялся, что хлеб у него оттого выходит таким хорошим, что ровный тяжелый камень не дает тесту пропекаться слишком быстро. Джек недавно разбил один из драгоценных противней и знал, чем это чревато.

Это случилось несколько недель назад: Фраллит, пивший горькую весь день, вдруг обнаружил, что одного противня недостает. Мастер без промедления отыскал Джека, который прятался среди горшков и сковородок на поварской половине. «Ах ты недоумок! — вскричал Фраллит, вытащив его оттуда за волосы. — Да знаешь ли ты, что наделал?»

Джек, понимая, что отвечать не обязательно, ловко увернулся от подзатыльника. Теперь, оглядываясь назад, он сознавал, что в этом-то и заключалась его главная ошибка. Не увернись он, Фраллит, возможно, задал бы ему хорошую трепку и на том бы остановился, но мастер терпеть не мог, когда его выставляли дураком при других — особенно при коварной красотке Тилли. Он вошел в раж и выдрал у Джека целый клок волос.

Волосы были вечным несчастьем Джека. Похоже было, что Фраллит вознамерился сделать всех своих учеников такими же лысыми, как он сам. Джек, проснувшись, однажды обнаружил, что острижен наподобие овцы. Тилли, высыпав его каштановые кудри в огонь, объяснила, что Фраллит велел совершить это, опасаясь вшей. Но волосы Джека сами отомстили за себя, отрастая с раздражающей быстротой.

Рост вообще доставлял Джеку одни неприятности. С каждой неделей Джек не на шутку вытягивался. Собственные штаны служили для него источником постоянного конфуза: если четыре месяца назад они благопристойно доходили до щиколоток, то теперь они угрожали обнажить ноги до колен. Ужасающе бледные и тонкие ноги! Джек был уверен, что все на кухне уже заметили это прискорбное обстоятельство.

Будучи мальчуганом практичным, он решился справить себе более пристойную пару. Однако портняжное искусство требует терпения, а не отчаянной решимости, и новые штаны остались недостижимой мечтой. Поэтому Джек, стараясь удержать на месте старые, спустил их насколько мог низко и подвязал веревкой. Он неустанно молил Борка, чтобы эта веревка не развязалась в присутствии какого-нибудь важного лица — особенно женского пола.

Собственный бурный рост все больше беспокоил Джека: он рос только в вышину, а никак не в ширину и подозревал, что смахивает теперь на ручку метлы. Хуже всего, конечно, было то, я что он перерастал тех, кому подчинялся. Он уже вымахал на голову выше Тилли и на ладонь выше Фраллита. Мастер воспринимал его рост как личное оскорбление и часто бормотал себе под нос, что из такого верзилы никогда не выйдет приличного пекаря.

Главной обязанностью Джека как ученика пекаря было следить за тем, чтобы не гас огонь в огромной хлебопекарной печи. Печь эта была размером с небольшую комнату, и в ней ежедневно ранним утром выпекался весь хлеб для сотен придворных и слуг, обитающих в замке.

Фраллит гордился тем, что каждый день печет свежий хлеб, поэтому ежедневно должен был подниматься в пять утра, чтобы проследить за выпечкой. А печь топилась всю ночь — если бы она остыла, потребовался бы целый день, чтобы довести ее до нужного нагрева. Вот Джека и поставили следить за ней по ночам.

Ежечасно Джек открывал каминную решетку у днища громадного сооружения и подбрасывал туда дрова. Он приноровился спать урывками, а зимой, когда на кухне стоял жестокий холод, он спал, прижавшись тощим телом к теплому боку печи.

Иногда, в блаженные минуты перед засыпанием, Джек представлял, что мать еще жива. В последние месяцы болезни она была такая же горячая, как эта печь. В ее груди таился источник жара, сжигавший ее день ото дня. Прижимаясь к ней, Джек чувствовал все ее косточки — легкие и хрупкие, как черствый хлеб. Он не мог без страданий думать об их хрупкости. Но днем, таская мешки с мукой из амбара или ведра из колодца, выгребая золу из печи и следя, чтобы закваска не перекисла, он почти не вспоминал о своей потере.

У Джека проявился талант — он умел рассчитывать нужное количество муки, дрожжей и воды для разных сортов хлеба на каждый день; у него это получалось быстрее даже, чем у самого мастера. Но у Джека хватало ума не выставлять свой талант напоказ — Фраллит ревностно оберегал первенство.

Недавно мастер допустил Джека к формовке теста. «С тестом надо обращаться, как с девичьей грудью, — говорил Фраллит — Сперва нежно ласкаешь, а когда смягчится, нажимаешь сильнее». Чаша эля могла превратить мастера почти что в поэта, но вторая чаша портила все дело.

Работа с тестом была для Джека ступенью вверх — она означала, что скоро он станет подмастерьем. А полноправному подмастерью будущее в замке обеспечено. Но покамест Джек зависел от милости тех, кто стоял выше его, то есть, согласно сложной иерархии замковой прислуги, от всех и каждого.

Не успел он дойти от людской до кухни, как настала ночь. Время ускользало от Джека, словно нить со свежевытесанного веретена. Только он, бывало, поставит тесто — а Фраллит, глядишь, уже ругает его за то, что тесто перестоялось и к нему слетелись мухи. Но ведь Джеку о стольком надо было подумать — и воображение захватывало его целиком. Стоило Джеку взглянуть на стол, ему сразу представлялось дерево, из которого этот стол сделали, — дерево, дававшее тень давно почившему герою.

— Опаздываешь, — сказал Фраллит, стоявший со сложенными руками у печи в ожидании Джека.

— Виноват, мастер Фраллит.

— Виноват, — передразнил пекарь. — Еще бы не виноват. Мне надоело без конца тебя дожидаться. Печь остыла до предела, парень. До предела. — Мастер шагнул вперед. — А кому достанется, если огонь погаснет и хлеба негде будет испечь? Мне, вот кому. — Фраллит схватил с полки месильную лопатку и свирепо хлопнул ею Джека по руке. — Я научу тебя не подвергать опасности мою репутацию. — Найдя место, куда лопатка ложилась хорошо, мастер продолжал орудовать ею, пока не стал задыхаться. На шум сбежался народ.

— Отпустите мальчика, Фраллит, — отважилась сказать какая-то судомойка. Виллок, ключник, закатил ей оплеуху.

— Тихо ты, наглая девчонка! Не твое это дело. Главный пекарь волен делать все, что хочет, со своими учениками. И пусть это послужит вам уроком! — Ключник благосклонно кивнул Фраллиту и разогнал слуг.

Джек весь трясся, и руку саднило. Слезы боли и ярости жгли, как уголья. Джек зажмурил глаза, решив, что не даст им течь.

— А где ты болтался все это время? — рычал мастер. — Витал в облаках, бьюсь об заклад. Воображал, что ты повыше всех нас, грешных. — Фраллит ухватил Джека за шею, дыша на него элем. — Позволь тебе напомнить, что мать твоя была шлюхой, а ты всего-навсего шлюхин сын. Спроси любого в замке — всякий скажет тебе то же самое. И мало того — она еще и приблуда была, незнамо откуда явилась.

У Джека кровь прилила к голове, стесненное дыхание обожгло легкие. Он позабыл и о боли, и о том, что может вызвать новые насмешки над собой, — это он должен был знать.

— Из какой она пришла страны? — крикнул он.

Ответ значил для него все. Вопрос в той же мере относился к нему, что и к матери, — откуда бы она ни была родом, оттуда же происходит и он. У него не было отца, и он примирился с этим, но мать была обязана дать ему чувство принадлежности к месту рождения. Все в замке знали, кто они и откуда. Джек ощущал их молчаливую уверенность в себе. Они не знали, что такое вопросы без ответов. У каждого была своя родина, своя история, свои деды и бабки.

Джек завидовал им. Ему тоже хотелось бы небрежно вставить при случае: «А моя мать родом из Кальферна, к западу от реки Лей», — но в этом ему было отказано. Он ничего не знал о матери, о ее родине, о ее семье — не знал даже ее настоящего имени. Все это было тайной, и порой, когда его обзывали ублюдком, он ненавидел за это мать.


— Откуда мне знать, из какой страны? — проворчал Фраллит, ослабив хватку. — Я к ее услугам не прибегал. — Стиснув напоследок шею Джека, мастер отпустил его. — Подкинь дров в огонь, пока я не придушил тебя вконец. — И пекарь ушел, заставив Джека выполнять приказ.

Бевлин ожидал гостя. Он не знал, кто это будет, но чувствовал его приближение. Надо бы выбрать утку пожирнее, рассеянно подумал он, но потом решил не делать этого. Не всем ведь по вкусу его любимое блюдо. Лучше поджарить ту говяжью ногу. Ей, правда, уже несколько недель, ну да ничего — от червивого мяса еще никто не умирал; говорят, оно даже нежнее и сочнее свежего.

Бевлин достал ногу из погреба, натер ее солью и специями, обернул большими листьями щавеля и зарыл в тлеющие угли огромного очага. Жарить говядину куда хлопотнее, чем жирную утку. Бевлин надеялся, что гость оценит его усилия.

Когда гость наконец прибыл, уже стемнело, и в теплой и светлой кухне Бевлина витали аппетитные запахи.

— Входи, друг, — проскрипел Бевлин, когда в дверь постучали, — открыто.

Вошедший был куда моложе, чем ожидал мудрец, — высокий и красивый, и его волосы сверкали золотом сквозь дорожную грязь. Одежда, не в пример им, сдалась без боя, приобретя ровный серый цвет; даже кожаные латы, некогда черные или бурые, были покрыты слоем пыли. Единственным ярким пятном оставался шейный платок — и Бевлина тронуло его выцветшее алое достоинство.

Незнакомец, похоже, устал от долгой езды верхом — но этого следовало ожидать: Бевлин жил в глухом углу, в двух днях пути от ближайшего селения, да и оно-то состояло из трех дворов и навозных куч в придачу.

— Входи, странник, и доброго тебе вечера. Раздели со мной трапезу и очаг. — Бевлин улыбнулся: молодого человека удивило то, что его ожидали, но он постарался это скрыть.

— Благодарю вас. Точно ли это дом мудреца Бевлина? — Голос гостя был глубок и приятен, однако не без легкого сельского выговора.

— Я Бевлин — а мудрец я или нет, судить не мне.

— А я Таул, рыцарь из Вальдиса, — с изящным поклоном представился гость. Бевлин знал толк в поклонах: он бывал при величайших дворах Обитаемых Земель и кланялся величайшим властителям. Рыцарь явно обучился этому искусству не столь давно.

— Рыцарь из Вальдиса! Мне следовало бы догадаться. Однако почему мне прислали новичка? Я ожидал человека постарше. — Бевлин понимал, что оскорбляет своего гостя, но делал это не со зла, а чтобы испытать его характер и выдержку. Ответ не разочаровал его.

— А я ожидал увидеть человека помоложе, почтенный, — с приятной улыбкой произнес рыцарь, — но не поставлю вашу старость вам в упрек.

— Хорошо сказано, молодой человек. Можешь называть меня просто Бевлин — от всяких этих церемоний мне не по себе. Давай сперва закусим, а поговорим потом. Скажи мне, что ты предпочитаешь: зажаренную с солью говядину или хорошую жирную утку?

— Я предпочел бы говядину, Бевлин.

— Превосходно. — Бевлин повернул в кухню. — А я, пожалуй, съем уточку.

— Выпей-ка — это лакус, он успокоит твой желудок. — Мудрец налил в чашу серебристой жидкости и протянул гостю. Ужинали они в молчании — рыцарь противился попыткам Бевлина втянуть его в светский разговор. Бевлин предпочел приписать эту замкнутость желудочным неполадкам. Рыцарь, который в самом деле выглядел бледным и больным, попробовал предложенный напиток. Сперва он делал это неохотно, но, распробовав, осушил чашу до дна — и, как многие его предшественники в течение многих веков, протянул ее за новой порцией.

— Но что это такое? Никогда еще не пил подобного.

— В некоторых краях это вещь самая обыкновенная, уверяю тебя. Лакус — это выжимка из того, что содержится в козьем желудке. — Гость смотрел недоумевающе, и Бевлин пояснил: — Ты ведь слышал, конечно, о кочевниках, населяющих Великие Равнины? — Таул кивнул. — Так вот, козы для этих племен — все: они дают молоко и шерсть, а когда их забивают, то получают мясо и вот эту чудесную жидкость. На равнинах обитает особая порода коз — очень полезные животные, ты не находишь? — Рыцарь кивнул неохотно, но Бевлин видел, что ему уже гораздо лучше. — Самое интересное в лакусе то, что холодным он излечивает болезни живота и, как бы это выразиться, сокровенных; органов. Если же его подогреть, он меняет свою природу и помогает от суставной и головной боли. Я слышал даже, что, если его выпарить и наложить на раны, он быстро заживит их и воспрепятствует заражению.

Бевлин чувствовал легкую вину, подозревая, что это лежалая говядина стала причиной недомогания Таула, и решил искупить свой грех, вручив на прощание рыцарю свой последний мех с лакусом.

— Неужто лакус так просто изготовить?

Бевлин должен был признать, что рыцарь проницательнее, чем могло показаться вначале.

— По правде сказать, в нем присутствует нечто такое, к чему; козы касательства не имеют.

— Ворожба.

Бевлин улыбнулся:

— Ты весьма догадлив. Но в наше время люди зачастую боятся выражаться столь открыто. Однако, как бы ни назвать это искусство, оно ушло из мира.

— Но ведь есть еще люди, которые...

— Да, есть. — Мудрец встал. — Однако большинство считает, что лучше, чтобы их не было.

— А как думаешь ты?

— Я думаю, что это не всегда доступно пониманию — как звезды в небесах, как посылаемые небом бури, — а люди обыкновенно боятся того, чего не понимают. — Больше Бевлин ничего не желал говорить. Если Таул хочет что-то узнать, пусть узнает это на собственном опыте. Бевлин слишком стар, чтобы играть роль учителя. Мудрец сказал, меняя разговор: — Тебе, пожалуй, сейчас лучше прилечь. Ты ослаб и нуждаешься в отдыхе. Поговорим утром.

Рыцарь, поняв хозяина правильно, встал. При этом Бевлин увидел метку на его предплечье. Два кольца, выжженных одно внутри другого. Внутреннее кольцо было свежим: ожог еще не зажил. Кольца пересекал шрам, как видно, от ножа — шов, скрепивший его, был еще заметен. Странно, что удар вражеского клинка пришелся именно в это место.

Если оставить в стороне боевые шрамы, рыцарь получил второе кольцо смолоду, хотя Бевлин окрестил его новичком. Быть может, не следовало обрывать разговор о том, что придает лакусу силу. Рыцарь, как видно, схватывает все на лету — второе кольцо говорило, что он овладел и книжной премудростью, помимо боевого мастерства. Однако Бевлин дает ему возможность прославиться — с чего же одарять рыцаря еще и знанием?

Войдя в покои отца, лорда Мейбора, Мелли прямиком направилась в спальню, где содержался драгоценнейший предмет: зеркало. Оно было единственным, которым Мелли могла пользоваться: зеркала считались слишком ценными, чтобы допускать к ним детей. Мелли откинула тяжелые красные занавеси, впустив свет в роскошную опочивальню.

Комната, вся в пурпуре и золоте, была чересчур пышна на вкус Мелли. Свою комнату, когда она у нее будет, Мелли собиралась обставить с большей умеренностью. Она хорошо знала, что ковер, по которому она ступает, не имеет цены, а зеркало превосходит все зеркала королевства — даже то, которым владеет сама королева. Но все эти доказательства отцовского богатства не слишком ее волновали.

Став перед зеркалом, она оказалась разочарована тем, что увидела в нем: грудь ее оставалась плоской как доска. Набрав побольше воздуха, Мелли выпятила ее, стараясь представить себя с женскими грудями. Она была уверена, что они вот-вот появятся, но, когда бы она ни прокрадывалась в отцовские комнаты, ее отражение оставалось неизменным.

Мелли дождаться не могла, когда станет взрослой. Наконец-то ее будут называть полным именем, Меллиандра, вместо коротенького и простецкого Мелли. Как она ненавидела это короткое имя! Старшие братья просто задразнили ее: «Мелли, Мелли — пустомеля!» Она слышала эту дразнилку не меньше тысячи раз. Как только у нее пойдет кровь, ей разрешат пользоваться своим настоящим именем... и сошьют придворное платье.

Всем знатным девицам, когда они делались взрослыми, шили такие платья — в них они представлялись королеве. Мелли знала, что она как дочь лорда Мейбора стоит особняком. Отец, один из богатейших вельмож в Четырех Королевствах, не упустит случая лишний раз пустить пыль в глаза, представляя свою дочь ко двору.

Она уже решила, из чего будет ее платье: это будет шелк, затканный нитями из чистого серебра. На севере давно утрачено искусство изготовления таких тканей — ее придется везти с далекого юга. Мелли знала: ничто не доставит отцу большего удовольствия, чем истратить деньги на подобную роскошь, которая будет видна всем.

С другой стороны, в жизни взрослой девицы есть и свои недостатки: ведь когда-нибудь придется выйти замуж. Мелли хорошо знала, что в этом деле с ней почти не станут считаться, — как дочь она представляет собой нераздельную собственность своего отца, в этом качестве ее и используют. Со временем отец отдаст ее в обмен на то, что сочтет достойным: земли, престиж, титул, богатство, выгодный союз... Такова цена женщины в Четырех Королевствах.

Ей не нравился никто из прыщавых, глупо хихикающих придворных юнцов. Ходили, впрочем, слухи, что ее могут выдать за самого принца Кайлока: они ведь ровесники. От одной мысли об этом Мелли передергивало: она терпеть не могла холодного и надменного наследника престола. Пусть он будто бы учен не по летам и мастерски владеет мечом — ей он внушал страх, и что-то в его красивом смуглом лице вселяло в нее дурное предчувствие.

Она собралась уже выйти из спальни, как вдруг услышала в соседней комнате шаги и голоса. Отец! Он будет крайне раздражен, найдя ее здесь, — чего доброго, еще и накажет. Поэтому Мелли решила затаиться, пока отец и его спутник не уйдут. Низкому мощному голосу отца отвечал другой, звучный и притягательный. Этот голос был чем-то знаком Мелли — она определенно слышала его раньше...

Лорд Баралис — вот это кто! Половина придворных дам находила его неотразимым, другая же половина питала к нему отвращение.

Мелли пришла в недоумение — как ни мало она разбиралась в политике, она все же знала, что отец и Баралис ненавидят друг друга. Она подобралась поближе к двери, чтобы слышать их разговор. Она вовсе не подслушивает, твердила она себе, просто ей любопытно. Говорил лорд Баралис — ровно и внушительно:

— Для нашей страны будет бедствием, если королю Лескету удастся заключить мир с Халькусом. Всем сразу станет известно, что у нас бесхарактерный король, и враги примутся стучать в нашу дверь, выдергивая землю прямо у нас из-под ног.

Настала тишина — Мелли услышала, как шуршит шелк и льется вино. Потом Баралис заговорил снова:

— Мы оба знаем, что Халькус не удовольствуется, присвоив себе нашу воду, — он зарится также на нашу землю. Сколько, по-вашему, Халькус будет соблюдать этот мир? — После краткого молчания Баралис сам ответил на свой вопрос: — Лишь столько, сколько понадобится для набора и обучения армии, — а потом, не успеем мы опомниться, они вторгнутся в самое сердце Четырех Королевств.

— Не вам говорить, Баралис, каким бедствием для нас может стать мир у Рог-Моста, — презрительно молвил отец. — Уже двести лет, задолго до того как ваши родичи появились в Четырех Королевствах, мы пользуемся исключительными правами на реку Нестор. Отказаться от этих прав в обмен на мирный договор было бы серьезным просчетом.

— Это так, Мейбор, — успокаивающе, но не без иронии ответил Баралис. — Река Нестор служит источником жизни для наших крестьян на востоке и, если я не ошибаюсь, протекает также по вашим восточным владениям.

— Протекает, и вам это хорошо известно, Баралис! — Мелли уловила знакомые гневные ноты в голосе отца. — Вам отлично известно, что в случае заключения мира больше всего пострадают мои земли и земли, предназначенные для моих сыновей. Именно поэтому вы сегодня и пришли сюда. — Мейбор зловеще понизил голос. — Поймите меня правильно, Баралис. Вы не заставите меняв перейти ту черту, за которую я ступать не намерен.

После недолгой паузы лорд Баралис ответил уже другим, примирительным тоном:

— Вы не единственный землевладелец, который пострадает в случае мира, Мейбор. Многие из тех, у кого есть земли на востоке, поддержат нас. — Помолчав, Баралис продолжил тихо, почти шепотом: — Главное — обезвредить короля и помешать его встрече с хальками у Рог-Моста.

Это уже измена. Мелли начинала жалеть о том, что вздумала подслушивать: ее охватил холод, и она вся дрожала, но не могла заставить себя отойти от двери.

— Это надо сделать скоро, Мейбор, — с нажимом произнес мелодичный голос Баралиса.

— Я сам знаю, что скоро. Но ведь не завтра же?

— Вы предпочли бы дать Лескету возможность заключить мир у Рог-Моста? Назначенная им встреча должна состояться уже через месяц. — Отец пробурчал что-то в знак согласия. — Такого случая, как завтра, нам может уже не представиться: охота будете небольшой — только король и его приближенные. Вы тоже могли бы отправиться с ними, чтобы избежать подозрений.

— Я пойду на это лишь в том случае, Баралис, если поверю, что рана короля не будет смертельной.

— Как же я могу заверить вас в этом, Мейбор, если из лука будет стрелять ваш человек?

— Не прикидывайтесь, Баралис, — с нескрываемой яростью, произнес отец. — Только вам известно, каким зельем будет смазана стрела.

— Обещаю вам, Мейбор, от этого зелья король всего лишь пролежит несколько недель в легкой лихорадке и рана его будет заживать медленнее обычного. Месяца через два король начнет поправляться. — Мелли почудился какой-то скрытый смысл в словах лорда Баралиса.

— Что ж, прекрасно — ночью я пришлю к вам своего человека. Приготовьте стрелу.

— Одной будет довольно?

— Он отменный стрелок — другой ему не понадобится. А теперь мне пора. Будьте осторожны, когда надумаете уходить, — не попадитесь кому-нибудь на глаза.

— Будьте спокойны, Мейбор. Однако вот еще что: от стрелы, которую извлекут из тела короля, надо будет избавиться.

— Хорошо, я позабочусь об этом, — угрюмо ответил отец. — Всего наилучшего, Баралис. — Дверь за Мейбором закрылась, и слабо звякнул бокал — это Баралис налил себе еще вина.

— Теперь можешь выйти, красоточка, — произнес он. Мелли ушам не поверила — неужто он обращается к ней?

Она застыла на месте, не смея дохнуть. Минуту спустя Баралис повторил:

— Выходи же, малютка, не то я сам тебя выведу.

Мелли уже собралась нырнуть под кровать, когда Баралис вошел в спальню.

— Ах, Мелли, какие у тебя большие ушки! — с мягким укором произнес он. — Какая ты нехорошая! — В его голосе было нечто такое, от чего Мелли захотелось спать. — Но если ты будешь умницей и никому не расскажешь о том, что ты слышала, я тоже не скажу твоему отцу, что ты подслушивала нас. — Баралис поставил свой кубок на низкий столик и теперь смотрел на Мелли в упор своими темными мерцающими глазами. — Договорились, красоточка?

Голова у Мелли так отяжелела, что она едва понимала, о чем идет речь. Однако она кивнула, а Баралис уселся на кровать.

— Вот и умница. Ты ведь умница, правда? — Мелли опять кивнула, одолеваемая сном. — Сядь-ка ко мне на колени, покажи, какая ты умница. — Мелли двинулась к нему помимо своей воли, села на колени и обняла его за шею. Его запах был столь же притягательным, как и голос: пахло редкостными специями и потом.

— Хорошо, — мягко сказал он, обхватив ладонями ее талию, — а теперь расскажи мне, что ты слышала. — Но Мелли вдруг поняла, что не может вымолвить ни слова, а уж вспомнить и подавно ничего не может: в памяти царила полная пустота. Баралис как будто остался доволен ее молчанием. — Какая же ты хорошенькая! — Он погладил плотную ткань ее платья, потом его рука двинулась вниз по ноге, под юбку. Холодные пальцы коснулись голени. Мелли немного испугалась, но пошевельнуться не могла, а рука двигалась все выше. Другой рукой Баралис провел по ее хрупкой груди, и Мелли впервые заметила, какие у него безобразные руки — распухшие и все в рубцах.

От вида этих рук что-то дрогнуло в Мелли, и она, сделав большое усилие, вышла из своего оцепенения. В голове прояснилось, и она, отпрянув от Баралиса, вскочила и выбежала из комнаты, слыша, как отдается в ушах его смех.

«С этой малышкой хлопот не будет», — подумал Баралис глядя ей вслед. Экая жалость, что она убежала так скоро! Их беседа только-только начала становиться интересной. Однако его ожидало множество срочных дел, и желание уже угасало в крови.

Он ушел от Мейбора через потайной ход и вернулся к себе. Ему предстояло приготовить яд для короля — задача сложная и требующая времени. К тому же опасная для его изувеченных, обожженных рук. Яд, которым он смажет стрелу, будет особенно злокачественным — и неудивительно, если к вечеру на ладонях появятся новые рубцы и красные пятна.

Кроме того, ему требовался «слепой» писец. Он только что договорился с Тавалиском, что тот предоставит ему на время всю свою библиотеку, — то, о чем Баралис уславливался с Мейбором, в сущности, шло в счет уплаты за эту услугу. Баралис загадочно улыбнулся. Он устроил бы королю «несчастный случай» независимо от Тавалиска и его драгоценной библиотеки — но пусть Тавалиск пока думает, что это он самый главный.

Впрочем, Баралис никогда не впадал в грех недооценки Тавалиска. Тот обладал опасным талантом создавать смуту. По одному мановению его густо усаженных кольцами пальцев целые селения могли исчезнуть с лица земли. Чуть только дело касалось интересов его возлюбленного Рорна, Тавалиск начинал вопить во весь голос: «Еретики!» Баралис мог лишь восхищаться той властью, которую прибрал к рукам Тавалиск, пользуясь своим положением.

Положение это, однако, было не слишком прочным. Потому-то, собственно, Тавалиск и согласился ссудить Баралису свою библиотеку. Тавалиску нужно, чтобы Рорн процветал: пока город продолжает наживать деньги своими излюбленными способами — торговлей и банковским делом, — Тавалиск может не опасаться за свой пост. Рорну, точно лекарю во время чумы, всегда хорошо, когда другим плохо. Как только на севере возникнет заварушка, предусмотрительные люди тут же начнут отправлять деньги на юг.

Дело, конечно, не только в этом. С Тавалиском всегда нужно держать ухо востро — он посвящен в тайны чародейства. Трудно сказать, насколько глубоко, на слухи полагаться не приходится. Баралис однажды встречался с ним. Раскусить его он не смог, однако кое-что друг о друге собеседники поняли. Да, c Тавалиском лучше держаться настороже: опаснее всего тот противник, который владеет тем же оружием, что и ты. А то, что Тавалиск когда-нибудь станет его противником, Баралис сознавал всегда.

Но пока что союз полезен им обоим: Тавалиск разжигает выгодное ему разногласие в Четырех Королевствах, а Баралис замен получил самые редкие в Обитаемых Землях труды.

Он не дурак и знал еще до того, как огромные сундуки прибыли к нему на прошлой неделе, что некоторые фолианты Тавалиск оставит у себя — самые, по его мнению, ценные или опасные.

Тем не менее Баралис получил в свое распоряжение истый кладезь премудрости: целую кучу великолепных книг — он не имел даже понятия об их существовании, — переплетенных в кожу и шелк. В них рассказывалось об истории народов, о которых Баралис никогда не слыхал, изображались существа, которых он никогда не видел, описывались яды, которых он никогда не приготовлял. Изящнейшим образом написанные и раскрашенные, истончившиеся от возраста листы, скрепленные ветхими нитями, — чего в них только не было: от разбора старинных распрей до карт звездного неба и перечней давно пропавших сокровищ. У Баралиса кружилась голова от одной мысли об этой бездне знаний.

Он задумал скопировать всю библиотеку Тавалиска, прежде чем вернуть ее. Для этого ему нужен был «слепой» писец: тот, кто сможет скопировать в точности, букву за буквой, все написанное, не поняв при этом ни слова. Баралис ни с кем не собирался делиться заключенной в книгах премудростью.

Ему требовался какой-нибудь паренек — смышленый, но никогда не обучавшийся грамоте. Кроп тут не годился: он полный болван и неуклюж к тому же. Дворянские сыновья обучались грамоте с раннего детства и поэтому тоже не входили в расчет. «Слепого» писца следовало поискать где-то в другом месте.

Джека разбудила Тилли — ей доставляло большое удовольствие трясти Джека куда сильнее, чем нужно было.

— В чем дело? — спросил он, испугавшись, что проспал. На кухне был полумрак — должно быть, только что рассвело. Боль обожгла руку, когда он встал, а следом в памяти ожили недавние слова Фраллита.

Тилли приложила палец к губам и поманила Джека за собой в кладовую, где хранилась мука.

— Виллок хочет тебя видеть. — Тилли отодвинула один из мешков, открыв тайник, где прятала яблоки. Она выбрала себе одно, подумала, не угостить ли Джека, но решила не делать этого и вернула мешок на место.

— Ты уверена, что меня, Тилли? — Джек искренне удивился, ибо почти не имел дела с ключником. Однако ему вспомнилось, что несколько недель назад он, подстрекаемый конюхом, тайком нацедил несколько бутылей эля, и Джеку показалось вдруг весьма вероятным, что Виллок обнаружил пропажу: ведь ключник славился своим острым глазом. У мальчика возникло страшное подозрение, что этот знаменитый, чуть навыкате глаз на сей раз обратился в его сторону.

— Конечно, уверена, дуралей! Ступай тотчас же в пивной погреб, да поживее. — Тилли закусила яблоко острыми зубками, глядя, как Джек приглаживает волосы и оправляет платье. — Я бы на твоем месте не трудилась. Сколько вьючную клячу ни скреби, скакуном все равно не станет. — Тилли пренебрежительно оглядела Джека и вытерла с подбородка яблочный сок.

Джек поспешил в пивной погреб, думая о том, какое наказание его ожидает. В прошлом году, когда его поймали на краже яблок из бочек с целью изготовить свой собственный сидр, Виллок задал ему солидную трепку. Джек от души надеялся, что дело и на сей раз ограничится тем же. Лишь бы не выгнали из замка.

Кухня замка Харвелл была его домом всю жизнь, он и родился в людской. Когда его мать слишком расхворалась, чтобы смотреть за ним, его нянчили судомойки; когда он хотел есть, его кормили повара; когда он делал что-то плохое, его пробирал мастер Фраллит. Кухня была его прибежищем, а большая печь — домашним очагом. Жизнь в замке была нелегкой, зато знакомой, а мальчику без отца и матери, без единой родной души большего и требовать не приходится.

Пивной погреб был огромен, с рядами медных чанов, где бродил эль на разных стадиях созревания. Когда глаза Джека привыкли к полутьме, он удивился, увидев рядом с Виллоком Фраллита, попивающего эль из чаши. Обоим было явно не по себе.

— Никто не видел, что ты идешь сюда, вниз? — спросил Виллок, стрельнув своими маленькими глазками в сторону двери.

— Нет, мой господин.

Виллок помедлил, потирая чисто выбритый подбородок.

— Мой добрый друг мастер Фраллит сообщил мне, что у тебя ловкие руки. Верно это, малый? — Голос ключника звучал как-то странно, и Джек не на шутку встревожился. Он откинул назад волосы, пытаясь это скрыть. — Ну, говори же — не время скромничать. Мастер говорит, что ты заправски замешиваешь тесто. И что ты любишь резать по дереву. Это так?

— Да, мой господин. — Джек смутился — после вчерашней стычки с мастером он вряд ли мог ожидать от Фраллита похвал.

— Вижу, ты малый учтивый — это хорошо, но мастер еще сказал мне, что порой тебе требуется хорошая порка. Это тоже верно? — Джек не знал, что тут ответить, а ключник продолжил: — Тебе может выпасть редкая удача. Ты ведь не хочешь упустить ее, малый?

Волосы, откинутые назад, снова лезли в глаза, и Джек скособочил голову, чтобы помешать им.

— Нет, мой господин.

— Вот и хорошо. — Виллок беспокойно глянул в сторону чанов, и из-за них вышел человек. Джек плохо его видел, потому что туда не падал свет, но по легкому шороху одежд понял, что это знатный господин. Мелодичный голос, казавшийся странно неуместным в пивном погребе, произнес:

— Джек, я хочу задать тебе один вопрос. Ты должен ответить на него правдиво, и смотри не ошибись — я узнаю, если ты солжешь.

Взгляд незнакомца не отпускал Джека. Джек никогда еще не слышал такого голоса — тихого и ровного, но исполненного силы. Не сомневаясь в способности незнакомца отличить правду от лжи, Джек послушно кивнул. Волосы, стоило ему шевельнуть головой, тут же упали на глаза.

— Я отвечу правду, господин.

— Хорошо. — Джек различил в полумраке изгиб тонкого рта. — Подойди чуть поближе, чтобы я лучше видел тебя.

Джек подошел на несколько шагов к незнакомцу. Тот, протянув скрюченную руку, отвел волосы с его лица. Джеку пришлось собрать всю свою волю, чтобы не шарахнуться прочь от этого прикосновения.

— Ты чем-то знаком мне, мальчик. — Под взглядом незнакомца Джек вспотел, несмотря на стоявший в погребе холод, и боль в руке сделалась острой как игла. — Однако к делу. — Незнакомец чуть передвинулся, и свеча осветила его лицо с блистающими темными глазами. — Джек, ты когда-нибудь обучался грамоте?

— Нет, ваша милость. — Джек испытал почти облегчение услышав вопрос: похоже, изгнание из замка пока не грозит ему.

— Ты сказал правду, мальчик, и я доволен тобой. Оставьте нас одних, — велел он Виллоку и Фраллиту. Джек никогда еще не видел, чтобы люди двигались так быстро, и засмеялся бы, если бы не присутствие незнакомца. Тот проводил обоих холодным взглядом и вышел на свет, блеснув шелком одежд. — Знаешь ли ты, кто я? — Джек помотал головой. — Я Баралис, королевский советник. — Лорд сделал многозначительную паузу, дав Джеку проникнуться сознанием, сколь важное лицо он созерцает. — Я вижу по тебе, что ты обо мне наслышан. И должно быть, любопытствуешь, зачем ты мне нужен. Не буду тебя долго томить. Тебе известно, что такое «слепой» писец?

— Нет, ваша милость.

— «Слепой» и «писец» — слова как будто несочетаемые, но на самом деле писец не слеп, он просто не понимает того, что видит. Вижу, ты в недоумении, — сейчас я все объясню. Мне нужен кто-то, кто по несколько часов в день переписывал бы для меня пергамента — слово в слово, букву за буквой. Способен ты на это?

— Да ведь я не умею писать, ваша милость, и я и пера-то никогда в руки не брал.

— Именно это мне и нужно. — Пришелец, обретший имя, отступил обратно в тень. — Тебе придется только копировать. Владеть пером тут незачем. Фраллит говорит, что ты смышленый мальчик, — всему необходимому ты обучишься за несколько дней.

Джек не знал, чему больше дивиться: предложению Баралиса или тому, что Фраллит сказал о нем, Джеке, что-то хорошее.

— Ну так как, Джек, ты согласен? — медовым голосом спросил Баралис.

— Да, ваша милость.

— Превосходно. Сегодня же и начнешь. Придешь ко мне в два часа пополудни. Каждый день ты будешь работать на меня по несколько часов, не переставая при этом исполнять свои обязанности на кухне. — Джек больше не видел лица Баралиса, полностью ушедшего в тень. — Еще одно, Джек, а потом можешь идти. Я требую, чтобы ты никому не рассказывал о своей работе. Твой мастер объяснит твое отсутствие, ежели будет необходимо. — Баралис без единого звука скрылся во мраке за чанами.

Джек дрожал с головы до ног, колени подкашивались, а руку точно клешами отрывали от тела. Он сел на пол подвала, почувствовав вдруг огромную слабость и усталость. Камень был сырой, но Джек не обращал на это внимания, раздумывая о случившемся. И почему королевский советник выбрал именно его?

Придя к разумному выводу, что у взрослых все равно ничего не поймешь, Джек свернулся калачиком и уснул.

Утро для охоты было великолепным. Первый морозец сковал землю, покрыв инеем траву. Солнце ярко светило, но не грело, и воздух был тихий и ясный.

Король Лескет чувствовал знакомое стеснение в желудке, как всегда при выезде на охоту. Он любил это чувство: оно придавало остроту суждению и зоркость глазу. Немногочисленный поезд выехал в лес еще до рассвета, и теперь, приближаясь к цели, лошади плясали, а собаки громко лаяли — им не терпелось начать. Король окинул взглядом своих спутников. Все они были славные ребята, и охотничье возбуждение, смешанное со страхом, связывало всех воедино в этот чудесный день: лордов Карвелла, Травина, Ролака и Мейбора, псарей и горстку лучников.

Отсутствие сына его не печалило. Король испытал облегчение, когда Кайлок не явился перед рассветом на сбор. Мальчик обещал стать отменным ловцом, но его жестокость к добыче беспокоила короля. Кайлок играл с дичью, без нужды нанося раны и увечья, стараясь причинить животным как можно больше боли перед смертью. Еще большую тревогу вызывало то, как принц влиял на всех окружающих, — люди при нем держались скованно и настороженно. Без него охота пройдет веселее.

Собак спустили, и охотники стали ждать. Шли минуты — свора выслеживала зверя. Королевских гончих натаскивали так, чтобы они не отвлекались на мелкую дичь вроде кроликов и лис, подымая только крупную добычу — дикого вепря, оленя или косматого медведя. Охотники ждали с напряженными лицами, дыша белым паром в холодном воздухе. Прошло немного времени, и лай гончих превратился в долгую заливистую трель. Все взоры обратились к королю, и он с криком «Ату!» устремился галопом в лес. Остальные последовали за ним. Лес огласился громом копыт и пением рога.

Охота вышла долгой и опасной. Нелегко на всем скаку огибать деревья и перепрыгивать через рвы. Гончие вели охотников извилистым путем в самую чащу. Деревья там росли так плотно, что приходилось то и дело придерживать лошадей, чего король терпеть не мог. Лай гончих побуждал его спешить, несмотря на опасность, чтобы настигнуть добычу любой ценой. Лорд Рола поравнялся с ним и готов был вырваться вперед. Лескет, пришпорив коня, обогнал его. Всадники неслись следом за гончими через ручьи и бурелом, через поляны и чащобы. Внезапно впереди показалась огромная туша бегущего зверя.

— Вепрь! — взволнованно вскричал король, затрепетав от одного вида добычи — зверь был очень велик, гораздо больше тех, что обычно встречались в этих местах.

Всадники нагнали гончих и вепря, и лучники пустили первые стрелы. Почти все выстрелы ушли мимо цели — зверь нырнул в чащу. Но когда он показался опять, в нем торчали две стрелы: одна на загривке, другая в ляжке. Король знал, что эти раны только прибавят прыти вепрю, пробудив в нем слепую ярость, однако неуклонно следовал за зверем в гущу леса.

Гончие, почуяв кровь, обезумели и заливались высоким лихорадочным лаем. Этот звук будоражил и людей — первая кров пролилась, и началась настоящая охота.

Думать было некогда — король положился на свое чутье и чутье своего коня, который скакал вперед, не дожидаясь команд всадника. Вепрь показался снова — дорогу ему преградил глубокий овраг. Лучники опять дали залп, и еще три стрелы поразили зверя. Он испустил пронзительный визг. Одна из стрел, миновав зверя, пронзила глаз гончей. Пользуясь суматохой, вепрь повернул назад и прорвался сквозь охотников. Король пришел в бешенство.

— Избавьте собаку от страданий! — произнес он сквозь зубы, до крови пришпорил коня и погнался за добычей.

Вепрь не сбавил хода — преследуемый гончими, он летел, вперед, оставляя за собой кровавый след.

Наконец гончие прижали его к пруду — дальше хода не было. Собаки наседали, образовав полукруг, и могучий зверь взрыл копытами землю, готовясь напасть. Охотники изготовили оружие. Король придвинулся ближе, не сводя с вепря глаз. Любое неверное движение, любое промедление могло привести к смерти. Лескет знал, что у него лишь мгновение перед тем, как зверь бросится в атаку. Он вскинул копье и что было силы вогнал его в бок вепрю. Тот издал душераздирающий предсмертный вопль, горячая кровь хлынула из раны.

Миг спустя все лорды набросились на вепря, коля его длинными копьями. Кровь хлестала на землю и стекала в пруд. Псари отозвали собак, и всех охватило бурное ликование.

— Отрежем ему яйца! — вскричал Карвелл.

— Отрежем, — поддержал Мейбор. — Кому доверить эту честь?

— Кому, как не вам, Мейбор, — говорят, вы мастер холостить.

Все рассмеялись, разряжая запал погони. Мейбор обнажил кинжал и спешился.

— Клянусь Борком! Сроду таких здоровенных не видывал.

— Так ведь у вас есть зеркало, Мейбор! — сострил Ролак, и все заржали. Мейбор одним ударом лишил мертвого зверя его детородных органов и вскинул их вверх для всеобщего обозрения.

— Пожалуй, — с шутливой серьезностью произнес он, — мои и впрямь побольше будут!

Король среди общего хохота услышал знакомый свистящий звук. В следующий миг что-то ударило его в плечо, и он вылетел из седла. Падая, он увидел, что это стрела, и тут же почуял неладное. Стрелы попадали в него и раньше, и он знал, как они жалят. Удар этой стрелы сопровождался еще чем-то — что-то будто вгрызалось ему в плоть. Жестокая боль пронзила его тело, и он лишился чувств.

Бевлин проснулся в дурном настроении — он ужасно провел ночь, улегшись спать на кухне среди своих книг. Где были его мозги? Незачем было уступать свою постель молодому, пышущему здоровьем рыцарю. Бевлин всю ночь промаялся на жестком кухонном столе. Можно было, конечно, лечь в свободной спальне, но там как раз над кроватью протекала крыша, а Бевлин достиг того возраста, когда сухость предпочитаешь всем прочим удобствам.

Он немного воспрянул духом, увидев, что гость уже готовит завтрак.

— Что же ты не разбудил меня раньше? — ворчливо сказал старик.

— Видно, ты крепко спал, Бевлин.

Бевлину не понравилось, что этот молодой красавец застал его спящим в столь недостойной позе, но он готов был простить, ибо то, что рыцарь готовил, пахло восхитительно.

— Напрасно ты это делаешь. Я сам бы мог приготовить завтрак.

— Знаю, — сказал Таул. — Этого-то я и боялся.

Бевлин решил пропустить это замечание мимо ушей — молодой человек имел вескую причину опасаться его стряпни.

— А что ты готовишь?

— Окорок, начиненный грибами, и эль с пряностями.

— Должно быть вкусно, но не мог бы ты подбавить жирку? Окорок суховат, на мой взгляд. — Мудрец любил жирную пищу; она легче проскакивала в его ссохшуюся от старости глотку.

— Скажи-ка, где такой человек, как ты, мог обучиться поварскому искусству? Насколько я слышал, в Вальдисе этому не учат.

Таул с грустью улыбнулся:

— Моя мать умерла в родах, когда я был еще мальчишкой, оставив на меня двух младших сестренок и новорожденного. — Рыцарь умолк, глядя в огонь с непроницаемым как маска лицом. Когда он заговорил снова, в его голосе появилась напускная веселость. — Вот так я и выучился стряпать. Это сделало меня популярным среди моих собратьев-рыцарей, и я заработал не один медяк, поджаривая им по утрам свиную печенку.

Бевлин был не из тех, для кого такт превыше всего, — любопытство всегда пересиливало.

— А что стало с твоими родными теперь? — спросил он. — За сестрами, наверное, присматривает отец?

— Не твое дело, что с ними стало, мудрейший.

Бевлин, пораженный злобой в голосе рыцаря, поднял руку, желая извиниться, но Таул, опять отвернувшись к огню, прервал его:

— Прости мне мою вспышку, Бевлин. Я...

— Ни слова больше, друг мой. У всех нас есть такое, о чем лучше не спрашивать.

Одну длину свечи спустя, когда они уже поели и сидели в теплой кухне, попивая подогретый эль, Бевлин раскрыл толстый запыленный том.

— Это, Таул, самое драгоценное мое сокровище — Книга Марода. Не какой-нибудь позднейший список — нет, эту книгу написал собственной рукой верный слуга великого человека Гальдер. Перед смертью своего хозяина Гальдер сделал четыре достоверные копии с труда, которому Марод посвятил всю жизнь. Эта книга — одна из тех четырех. — Старые пальцы Бевлин прошлись по переплету из бараньей кожи. — Если присмотреться, то сразу видно руку Гальдера. Марод так обеднел к концу жизни, что его слуга не мог купить новый пергамент и принужден был выскабливать старые. Гальдер смывал старые чернила коровьей мочой, растворенной в дождевой воде, а потом сушил листы на солнце. Если смотреть внимательно, можно еще различить остатки прежнего текста.

Таул вгляделся в страницу, раскрытую Бевлином: под текстом и вправду виднелись бледные призраки прежних слов.

— К несчастью, тот раствор, которым Гальдер обмывал листы, истончал их и делал хрупкими. Боюсь, что вскоре книга станет неудобочитаемой и будет храниться у меня лишь в качестве реликвии. И это очень печально, ибо в Книге Марода содержится немало полезного для тех, кто живет в наши дни. — Мудрец закрыл книгу.

— Но ведь в мире существуют тысячи экземпляров Книги Марода. Она есть у каждого священника и каждого ученого Обитаемых Земель.

Бевлин печально покачал головой:

— Эти копии зачастую разительно отличаются от оригинала. Нет такого писца, который не менял бы Марода на свой лад, приспосабливая его идеи к своим верованиям или верованиям своего патрона, пропуская куски, почитаемые им безнравственными или незначительными, и переиначивая стихи, непонятные, фривольные или просто скучные, на его взгляд. — Бевлин тяжело вздохнул, и стало видно, как утомили его прожитые годы. — Каждый переписчик хоть немного, да исказил суть слов и пророчеств Марода. В итоге его труд за истекшие века стал неузнаваем. Священники и ученые, о которых ты говоришь, могут иметь у себя книгу под этим названием, но это не значит, что ее написал Марод. Насколько мне известно, остальные три копии, сделанные Гальдером, пропали или были уничтожены — так что, возможно, истинным словом Марода владею я один. — Мудрец допил свой эль и поставил пустой кубок на стол. — И это очень меня печалит.

Бевлин задумчиво взирал на своего собеседника. Таул молод — слишком, возможно, молод для того, чтобы выполнить поставленную перед ним задачу. Мудрец снова испустил тяжкий вздох. Он знал, сколь невероятно трудна эта задача. У златовласого Рыцаря, сильного и уверенного в себе, впереди целая жизнь — и вся эта жизнь может уйти на бесплодные поиски. Бевлин потушил пальцами свечи. Но что же делать? У него, старика, выбора нет — никто не спросил его, хочет ли он взять на себя ответственность за все предстоящее. Все, что он в силах сделать, — это дать выбор молодому.

Сжав руки, чтобы унять в них дрожь, Бевлин пристально посмотрел в голубые глаза рыцаря.

— Ты, должно быть, спрашиваешь себя, какое отношение имеет все это к твоему приезду сюда?

— Чего тебе, малый? Тут не место таким, как ты. — Голос часового гулко отражался от каменных стен замка.

— Мне нужно пройти в покои вельмож, — сказал Джек.

— В покои вельмож? Что ты там забыл, хотел бы я знать! Убирайся прочь, малявка!

Джек опаздывал. Он сам не знал, почему встреча с королевским советником отняла у него столько сил: Баралис точно выжал из него все соки. Утренняя выпечка задержалась и могла теперь называться скорее полуденной выпечкой. Фраллит от этого взбеленился, а пуще всего его злило то, что Джека нельзя избить немедля, — не отправлять же мальчишку к королевскому советнику в синяках.

Джек почти пожалел Фраллита, оказавшегося бессильным перед лицом истинной власти. Пусть пекарь на кухне важная персона — перед Баралисом он ничто. Однако Джек не сомневался, что мастер еще выдумает ему достойную кару за то, что он проспал и не замесил хлебы вовремя. Помимо телесных наказаний, у мастера имелось в запасе множество унижающих ухищрений. Уже дважды за этот день Джек мысленно предпочел испытанный вкус хорошей порки ужасам неизвестного.

Глядя на часового, Джек понял, что языком тут ничего не добьешься. Страж ни в жизнь не поверит, что королевский советник пригласил к себе какого-то ученика пекаря. Внимание Джека привлек выцветший гобелен на стене. Джек подскочил к нему и дернул за угол. Гобелен рухнул, подняв тучу пыли. Часовой в изумлении выпучил глаза, и Джек в тот же миг, проскочив мимо него, пустился бежать по коридору. Пыль забивала легкие, часовой мчался по пятам, каменные плиты мелькали под ногами.

Ловя ртом воздух, Джек сообразил, что поступил не слишком умно: он не имел понятия, в какой стороне помещаются покои Баралиса. Однако это все-таки здорово — выйти в единоборстве против часового и победить. Вскоре преследователь Джека замедлил бег и разразился градом ругательств. Джек торжествующе улыбнулся — если человек опускается до непристойной брани, значит, ему недостает дыхания для бега.

Найти дорогу оказалось не так трудно, как представлялось Джеку. Казалось, будто весь замок подчиняется великому человеку, ведя Джека самыми темными и укромными переходами к его двери.

Джек замешкался на пороге, решая, что лучше — робкий стук или уверенный. И только решил, что робость, пожалуй, будет больше к месту, как дверь распахнулась.

— Опаздываешь, — сказал лорд Баралис, одетый в черное, высокий и внушающий трепет.

— Виноват, ваша милость, — ответил Джек, стараясь преодолеть дрожь в голосе.

— Как, ты даже и не оправдываешься?

— Нет, ваша милость. Вина целиком на мне.

— Смотрите-ка, какой необыкновенный мальчик! Большинство людей нашло бы себе сотню оправданий. На первый раз я тебя прощаю, Джек, но больше не опаздывай.

— Да, ваша милость.

— Тебе, я вижу, приглянулась моя дверь.

Джек усиленно закивал — пусть великий человек думает, что он задержался на пороге из-за двери.

Баралис провел скрюченными пальцами по резному дереву.

— Ты не зря обратил на нее внимание — она обладает кое-какими незаурядными свойствами.

Джек ждал дальнейших объяснений, но Баралис только улыбнулся слегка, не разжимая губ.

Джек прошел за ним через парадную горницу в большую светлую комнату, загроможденную от пола до потолка разными диковинными вещами.

— Работать будешь здесь, — сказал Баралис, указывая ему на деревянную скамью. — Перья, чернила и бумагу найдешь на письменном столе. Предлагаю тебе сегодня поучиться, как пользоваться всем этим. — Джек хотел что-то сказать, но Баралис оборвал его. — У меня нет времени на пустую болтовню, мальчик. Берись за дело. — И Баралис, оставив Джека, принялся разбирать бумаги в дальнем конце комнаты.

Джек не имел ни малейшего понятия, что надо делать. Он ни разу не видел, как люди пишут. На кухне никто не умел ни читать, ни писать — способы выпечки хлеба, варки пива и приготовления пудингов держали в голове. Единственным грамотным человеком, известным Джеку, был ключник — тот вел счет всех кухонных расходов, но Джек никогда не видел его с пером в руках.

Повертев перо туда-сюда, Джек прижал его к листу бумаги. Ничего не вышло — наверное, он что-то делает не так. Джек оглядел стол. Ага, чернила. Джек налил немного на бумагу, где сразу разошлось большое пятно. Потом стал царапать по кляксе пером. Чувствуя, что опять делает что-то не то, Джек взял чистый лист и снова налил туда чернил. На этот раз он умудрился вывести какие-то линии и закорючки.

— Дурак. — Джек поднял глаза — над ним стоял Баралис. — Не надо лить чернила на страницу — обмакни в чернильницу перо. — И Баралис показал Джеку, как это делается. — Вот так. Теперь ты знаешь. — И Джек снова остался один.

Несколько часов спустя он немного освоился с новым делом. Он научился макать перо так, чтобы набирать побольше чернил, и рисовать на бумаге разные знаки. Для начала он изобразил то, что хорошо знал: разные виды хлеба — круглый, плоский и длинный. Рисовал он также всякие пекарские причиндалы, ножи и оружие.

Потрудившись на славу, Джек отвлекся. Он никогда еще не бывал в столь роскошных палатах. Книги и ларцы, стоящие вдоль стен, искушали его; бутылки, наполненные темными жидкостями, манили. Устоять он не мог. Прокравшись к полке, он вынул пробку из особенно соблазнительного сосуда. Оттуда вышел сладкий манящий запах. Оставалось только попробовать содержимое на вкус. Джек поднес флакон к губам.

— На твоем месте я бы этого не делал, Джек, — раздался насмешливый голос Баралиса. — Это яд — для крыс.

Джек побагровел от стыда. Он не слышал, как подошел Баралис, — по воздуху тот движется, что ли? Быстро вернув на место пробку, Джек сделал вид, что ничего такого не делал, и чуть не изнемог от облегчения, когда в комнату вошел кто-то еще. Этого нескладного великана Джек узнал сразу.

— Чего тебе, Кроп? — спросил Баралис.

— Король.

— Что король?

— В него попала стрела на охоте.

— Да что ты! — На краткий миг лицо Баралиса озарилось злорадством, которое тут же сменилось выражением глубокой озабоченности. — Дурную весть ты мне принес. — Он пронзительно глянул на Джека. — Отправляйся обратно на кухню, мальчик.

Джек вылетел из комнаты и помчался на кухню, не переставая думать о короле. Быть может, он, Джек, будет первым, кто принесет эту весть вниз; он окажется в центре внимания, а Фраллит, того и гляди, даже попотчует его элем. Но мечта об эле лишена была привычной сладости, и Джек не сразу понял, что причиной тому страх. Выражение, мелькнувшее на лице у Баралиса, было слишком значительным, чтобы забыть о нем. Джек прибавил шагу. Про Баралиса он на кухне ничего не скажет. — Джек был смышленый мальчуган и знал, что о таких вещах лучше помалкивать.

— Грядут суровые времена, — со вздохом произнес Бевлин тонким старческим голосом. — Двенадцать зим тому назад я видел на небе страшное знамение. С неба упала звезда. Стремясь к земле, она разделилась надвое — и обе половины вспыхнули одинаково ярко, прежде чем пропасть за восточным горизонтом. — Мудрец подошел к очагу и помешал угли — его познабливало. — Нет нужды говорить тебе, сколь важный смысл заключало в себе такое знамение. В ту пору я не знал, что оно означает, и все последующие годы пытался отыскать ответ. Я прочел все книги великих пророков, все древние летописи. — Бевлин усмехнулся краем рта. — В подобных трудах содержится множество мрачных, хотя и малопонятных предсказаний: темные тучи клубятся в небесах, и земле возвещается проклятие — родители пугают этим детей, чтобы те их слушались. Я же не нашел для себя ничего: зачастую все это писалось в убеждении, что если достаточно долго предсказывать недоброе, то твои предсказания когда-нибудь да сбудутся. Недоброе в этой жизни, боюсь, столь же неизбежно, как осенний листопад. — Бевлин поставил на огонь горшок с элем, добавив туда немного меду. — Бывает, правда, и так, что злая судьба одного означает торжество другого. — Натерев в горшок корицы, он помешал напиток и плюнул туда удачи ради. Подержал эль на огне еще немного и разлил его в две чаши, протянув одну Таулу. — Марод — дело иное. Он говорит все как есть, не напуская туману, словно рыночный гадальщик. — Бевлин положил ладонь на пухлый том. — Марод по сути своей философ и историк, но милостью богов имел и пророческий дар. К несчастью, он при всей своей точности любил ссылаться на неких древних авторов, чьи труды до нас не дошли. Они либо затерялись во тьме веков, либо были сожжены чересчур рьяными священнослужителями, во всем видевшими ересь. Но мне все же удалось разыскать одну книгу, на которую ссылался Марод, и я заплатил дорогую цену за несколько истрепанных, без переплета страниц. В них-то я и нашел объяснение тому, что видел на небе двенадцать лет назад.

Там было сказано, что это знак рождения, двойного рождения. Той ночью были зачаты два младенца, два человека, которым суждено изменить мир, — не знаю только, к добру или и худу. Жизни их связаны невидимой нитью, и судьбы их противостоят друг другу.

У Марода же имеется пророчество, которое, по моему мнению, касается одного из этих двоих. Тебе оно, быть может, знакомо — ученые мужи издавна ломают голову над его смыслом, — но сейчас ты услышишь, как оно звучит в оригинале. Никто, кроме нас с тобой, возможно, не знает подлинного текста — и не узнает.

Когда благородные мужи позабудут о чести.

И некто три крови вкусит в один день.

Два могучих дома сольются вместе.

И далеко падет сего слияния тень.

Тот, кто родителей лишен.

Любовник сестры своей — только он

Остановит злую чуму.

Империя рухнет, рухнет и храм.

Но правда, безвестная многим умам

Дураку лишь ясна одному.

Бевлин, грея руки о чашу, посмотрел в глаза своему собеседнику. Таул встретил его взгляд, и в тишине, нарушаемой лишь треском огня, что-то невысказанное связало их.

— Мир постоянно меняется, — тихо сказал Бевлин, прервав молчание. — И причиной тому всегда людская алчность. Для архиепископа Рорнского деньги важнее, чем Бог, герцог Бренский рвется захватить побольше земель; город Марльс, без разбору торгуя с чужими краями, сам на себя навлек чуму. А король Лескет, правитель Четырех Королевств, в это самое время пытается избежать войны с Халькусом... но неясно, добьется ли он успеха.

Бевлин и Таул помолчали, оба погрузившись в свои мысли, и первым теперь заговорил молодой человек, как мудрец и ожидал:

— Зачем меня прислали к тебе?

Бевлин подозревал, что рыцарь уже знает ответ.

— Есть дело, которое ты, по моему убеждению, можешь выполнить.

— Тирен полагал, что ты дашь мне поручение. В чем же оно состоит? — Таул так рвался это узнать, что Бевлина охватила невольная печаль.

— Оно состоит в том, чтобы найти иголку в стоге сена.

— Что ты хочешь сказать? — Таул произносил подобающие случаю слова, но Бевлин понимал: рыцарь знает, что будущее предопределено и все, о чем они сейчас говорят, было предначертано заранее.

— Я хочу, чтобы ты нашел мальчика, которому теперь около двенадцати зим.

— Где же мне искать его?

— Боюсь, что на этот вопрос так просто не ответить.

— Одного из тех двоих? — спросил Таул. Мудрец кивнул:

— Того, о ком говорится в пророчестве. — Больше Бевлин ничего не сказал, хотя ему и хотелось, — лучше рыцарю не знать, что убеждает мудреца в том, что пророчество осуществится весьма скоро. — Больше мне, пожалуй, нечего добавить. Могу посоветовать тебе только одно: доверься своему внутреннему голосу. Ищи мальчика, который на самом деле не тот, кем кажется, который чем-то отличается от других. Когда ты найдешь его, ты его узнаешь.

— Что же будет, если я найду его?

— Ты получишь свое последнее кольцо. За этим тебя и прислали сюда, не так ли? — Бевлин пожалел о своих словах, не успев их произнести. Молодой человек пока что не сделал ничего, чтобы заслужить подобную обиду.

— Да, за этим, — просто ответил рыцарь. — Это единственное, ради чего я теперь живу.

Он опустил рукав, прикрыв свои кольца, а Бевлин подумал, что этот рыцарь чем-то отличается от тех, с которыми старик встречался прежде. Таул не менее предан своему призванию, чем другие, но чувствуется в нем какая-то уязвимость. Вальдис взращивал в своих стенах рыцарей особой закалки: они приносили обеты беспрекословного послушания, безбрачия и обязались отдавать весь свой доход на благо общего дела. Что же это за дело? Орден был задуман как образец высоконравственного братства, призванного помогать нуждающимся и угнетенным. Теперь, если судить по тому, что просачивается сквозь стены Вальдиса, рыцарей больше заботит политика, нежели любовь к человечеству.

Политика и деньги. За приезд Таула сюда заплачено золотом — хотя Бевлин был уверен, что рыцарь об этом не знает. Тирен, вероятно, сказал Таулу, что тому предстоит совершить великий подвиг к вящей славе всего ордена. Так оно и есть — только Вальдис этого знать не может. Для Тирена Бевлин — всего лишь старый дурак, мечтающий предотвратить войну, которая еще и не начиналась. Что ж, если золото Бевлина оказалось красноречивее его пророчеств, так тому и быть. Итог в конечном счете будет тот же. Бевлин получил то, что хотел: полного сил молодого рыцаря, который поможет ему искать мальчика. И Тирен получил то, что хотел: деньги, которые пустит на свои интриги.

С рыцарством дело не всегда обстояло так, как теперь: некогда рыцари славились благородством и ученостью. На них возлагалось бремя соблюдения мира во времена смуты, голода и чумы. Ни один город не мог внушить им робость, и ни одно селение не было настолько малым, чтобы обратиться к ним за помощью. Целый легион рыцарей однажды проделал сотню лиг с бочонками за спиной, чтобы доставить воду в городок, страдавший от засухи. О них складывались бесчисленные песни, и целые поколения женщин обмирали при виде их. А ныне они опустились до политических махинаций.

Бевлин не совсем понимал, чего, собственно, рыцари надеются этим добиться. Вальдис, надо признать, утратил былое величие — Рорн давно затмил его в качестве финансовой столицы Обитаемых Земель, и рыцарский город явно завидовал удачливому сопернику. Тирен, пытаясь восстановить прежнее положение на рынке, потихоньку скупал соляные варницы и рудники. Если рыцари приберут к рукам всю торговлю солью, города окажутся в их власти — особенно южные, живущие рыбным промыслом. Но речь идет не только о коммерции: Тирен, всего год назад ставший главой ордена, уже заявил себя рьяным ревнителем веры.

Крупнейшие города юга — Рорн, Марльс и Тулей — придерживаются той же веры, что и Вальдис, но трактуют ее догматы более вольно. Посему Вальдис намерен объявить себя духовным властителем юга и уже поговаривает о реформации, что чревато бедой.

Да, беды не избежать. Бевлин предвидел раздор. Не ирония ли в том, что рыцари, которые своей алчностью, смешанной с религиозным пылом, того и гляди заварят большую войну, отрядили одного из своей среды на поиски мальчика, который эту войну прекратит! То, что они послали сюда Таула, руководствуясь наживой, а не стремлением свершить доброе дело, как нельзя лучше совпадает с пророчеством Марода: «Когда благородные мужи позабудут о чести».

Бевлин тяжело вздохнул, видя жестокие испытания впереди. Молодой рыцарь сидел тихо, погруженный в раздумье. Что-то в его позе, в его завороженности огнем глубоко тронуло мудреца. Рыцарь пытался одолеть какую-то душевную муку: каждый мускул его лица, каждое дыхание, слетавшее с его губ, свидетельствовали об этом. Бевлин мысленно дал зарок никогда не говорить Таулу об истинной причине, побудившей Вальдис послать его сюда.

— Итак, друг мой, — сказал Бевлин, — каково твое решение? Поможешь ли ты мне найти мальчика?

— Иного решения и быть не могло. — В голубых глазах Таула читалась покорность долгу. — Я исполню все, как ты велишь.

Баралис вошел в покои короля Лескета. Там собрались все участники охоты в одеждах, еще орошенных кровью вепря. Королева сидела у ложа короля, и тревога исказила ее лик, обычно холодный и надменный. Лекарь резал камзол короля, чтобы обнажить плечо, бормоча при этом подобающие молитвы.

— Что случилось? — спросил Баралис.

— Короля ранило стрелой. — Карвелл не поднимал глаз, словно чувствовал какую-то вину и за собой.

— Кто посмел совершить такое? — воскликнул Баралис с хорошо разыгранной нотой негодующего изумления. — Где эта стрела? Вы ее разглядели?

— Мейбор вынул ее, — ответил Карвелл.

— Да, это верно, — ступил вперед Мейбор, — но я в смятении отшвырнул ее прочь. — Он встретился глазами с Баралисом.

— Вы поступили неразумно, Мейбор. — Баралис обвел взглядом остальных. — А что, если стрела оказалась бы зазубренной? Вы причинили бы королю еще худший вред, удаляя ее.

Лорды отозвались одобрительным гулом, а в глазах Мейбора сверкнула ненависть.

— Почем вы знаете — может, стрела и впрямь была зазубрена? — спросил он, и все затихли, ожидая ответа Баралиса.

— Я узнал об этом, как только увидел рану короля, — зазубренная стрела не могла бы ее нанести. — Присутствующие закивали, вынужденные согласиться с этим. Баралис дал себе слово когда-нибудь разделаться с Мейбором — слишком опасно иметь такого сообщника. Более того, Баралис начинал подозревать, что Мейбор уже сожалеет об их сговоре. «Что ж, у меня в рукаве есть одна карта, о которой ты не знаешь, Мейбор, — подумал Баралис, — и сейчас я разыграю ее».

— Кто-нибудь еще видел стрелу? — спросил он тихо, чтобы заставить всех прислушаться к себе.

— Я видел, ваша милость, — сказал, выступив вперед, один из псарей. Лицо Мейбора сделалось пепельным.

— Кто ты? — Баралис прекрасно знал, кто он, — пару дней назад он заплатил этому человеку десять золотых, чтобы тот разыграл свою роль в нынешнем маленьком представлении.

— Я Хист, королевский псарь.

— И что же ты видел, Хист?

— Я не совсем уверен, ваша милость, но мне кажется, что на древке была двойная зарубка.

Мейбор протестующе вскинул руку, желая что-то сказать, но Баралис ему не позволил.

— Двойная зарубка! — вскричал он. — Мы все знаем, что хальки метят так свои стрелы.

Собравшиеся разразились криками:

— Хальки, проклятые изменники! Хальки подстрелили нашего короля!

— К дьяволу мир у Рог-Моста, — вставил Баралис.

— Отмщение!

Баралис счел, что время пришло.

— Объявим им войну! — вскричал он.

— Война! — взревели все в один голос.

Глава 2

— Нет, Боджер. Есть только один способ узнать, страстная женщина или нет, и узнается это не по величине ее титек. — Грифт откинулся к стене и заложил руки за голову с видом человека, готового поделиться сокровенным знанием.

— А как же тогда, Грифт? — Боджер придвинулся поближе с видом человека, готового внимать словам мудрости.

— По волосам на теле, Боджер. Чем баба волосатее, тем она горячее. Возьми старую вдову Харпит. У нее руки косматые, как козлиная задница, зато и в пылкости с ней никто не сравнится.

— Да на нее ж без слез не взглянешь, Грифт. У нее усы гуще, чем у меня.

— Вот именно, Боджер! Как раз поэтому мужик, с которым она ляжет в постель, должен почитать себя счастливым. — Грифт с озорной улыбкой сделал большой глоток эля. — А твоя Нелли — она как, волосатая?

— У моей Нелли ручки гладенькие, точно свежевзбитое масло.

— Ну тогда, Боджер, тебе на многое рассчитывать не приходится!

Оба весело расхохотались. Грифт наполнил чаши, и приятели на время умолкли, в блаженной тишине попивая эль. Ничего они так не любили, как, придя с холода после утреннего караула, посидеть над чашей с элем и почесать языком о зазорных делах. Не прочь они были и посплетничать.

— Слышь, Грифт, ночью я облегчался в фигурном саду и слышал, как лорд Мейбор лаялся со своей дочкой. Он даже оплеуху ей закатил.

— Мейбор уже не тот, каким был. С тех самых пор как началась эта проклятая война с хальками, он стал вспыльчив что твой порох — никогда не знаешь, что он сейчас выкинет. — Собутыльники обернулись на звук шагов. — А вот и юный Джек. Хочешь глоточек эля, парень?

— Не могу, Боджер, некогда.

— Если ты на свидание наладился, парень, — сказал Грифт, — стряхни сперва муку с волос.

— Это я нарочно, Грифт, — усмехнулся Джек. — Пусть девушки думают, что я седой и старый, вот как ты!

Ответа Джек не стал дожидаться. Он шел к Баралису и, как обычно, опаздывал. В последнее время королевский советник задерживал его подолгу, и Джеку часто приходилось переписывать до раннего утра. Он предполагал, что библиотеку, над которой он корпел, скоро надо будет вернуть законному владельцу, — вот Баралис и торопится переписать что осталось, вплоть до последней страницы. Так что Джек теперь днем пек, а по ночам писал. Для отдыха времени почти не оставалось, и несколько раз он чуть было не заснул за своим пюпитром.

Но он уже набил руку, и переписка давалась ему полегче. Прежде за день он едва одолевал страницу, а теперь мог справиться с десятью.

Появилась у Джека и греховная тайна. Теперь он мог прочесть каждое слово, которое переписывал. Пять зим прошло с тех пор, как Баралис подрядил его в качестве «слепого» писца но за это время «слепой» прозрел.

Прозревать он начал по прошествии трех лун. Джек начади различать знакомые слова и знаки. Но решительный перелом произошел год спустя, когда Баралис дал ему переписывать книгу с изображениями разных животных. Под каждым рисунком имелась подпись. Многих животных Джек знал: летучую мышь, обыкновенную мышь, медведя. До него стало доходить, что буквы под рисунками обозначают названия животных, и постепенно он научился разбирать простые слова — названия зверей, птиц и цветов.

Мало-помалу он стал понимать и другие слова — связующие, описательные, те, что составляют основу языка. С этих пор он понесся вперед во всю прыть, с жадностью усваивая все подряд. В собрании Баралиса оказалась книга, объяснявшая значение слов. Как бы Джеку хотелось забрать этот драгоценный том с собой на кухню! Но он ни разу не осмелился попросить Баралиса об этом.

За последние годы Джек прочел все, что переписывал: рассказы о дальних странах, предания о древних народах, жизнеописания славных героев. Многого он не понимал, а половина книг была написана на чужих языках или загадочными знаками, в которых Джек даже не надеялся разобраться. Но то, что он понял, лишило его покоя.

Читая о дальних краях, он мечтал побывать в них. Облазить пещеры Исро, спуститься вниз по великой реке Силбур, вступить в поединок на улицах Брена. Мечты его были столь живы, что он чувствовал запахи, брызги холодной воды на лице, видел страх в глазах побеждаемого им противника. Порой ночью, когда небо сияло звездами и мир казался бескрайним, Джек боролся с желанием уйти. Желание покинуть замок так одолевало его что внутри будто сгущалось нечто требующее выхода.

К утру это чувство обычно проходило, но взор Джека все чаще и чаще обращался к карте на стене кабинета. Оглядывая Обитаемые Земли, он размышлял, куда отправиться первым делом: на север, где за горами лежат скованные морозом равнины или на юг, в Сухие Степи, и далее — в невиданные сказочные края, а может, на восток, в тамошние могущественные державы? Ему нужна была цель, и он, водя глазами по карте, лишний раз расстраивался, что не знает, откуда родом его мать: иначе он непременно отправился бы туда.

Почему она так много от него скрывала? Или в ее прошлом было нечто запретное? Когда Джек был поменьше, он полагал, что это стыд сковал ей язык. Теперь он стал подозревать, что это был страх. Ему исполнилось девять, когда мать умерла, и самым его стойким воспоминанием о ней было то, как каждое утро она ходила посмотреть на ворота, чтобы видеть всех, кто входит в замок. Вместе с Джеком она поднималась на стену, откуда хорошо было видно новоприбывших. Для Джека это было любимое время дня: ему нравилось сидеть на свежем воздухе и наблюдать за сотнями людей, проходящих в ворота.

В замок являлись чужестранные послы с пышной свитой, господа и дамы на прекрасных белых конях, богато разодетые купцы из Анниса и Брена, крестьяне и лудильщики из ближних мест.

Мать объясняла ему, кто эти люди и зачем они приходят сюда. Теперь, став постарше, Джек поражался тому, как хорошо она была осведомлена в делах Харвелла и его северных соседей, как хорошо разбиралась в текущих политических интригах. Несколько лет после смерти матери Джек думал, что следить за воротами ее побуждало любопытство. Но никакое любопытство не заставило бы умирающую, которая под конец едва передвигала ноги, каждый день взбираться на стену, чтобы посмотреть на приезжих.

Страх — вот что она испытывала во время этих вылазок. Хотя очень старалась это скрыть. Без конца рассказывала смешные истории, чтобы Джек не думал о холоде и о том, зачем они сюда ходят. И ей это, в общем, удавалось. Но Джек и теперь помнил, как крепко она сжимала его руку, и ему, подросшему, передавался ее страх.

Зачем она следила за воротами? Почему боялась чужих? Чтобы понять это, сначала следовало узнать, откуда она пришла. Мать не оставила Джеку никакой нити, за которую он мог бы ухватиться, тщательно скрыв все, что касалось ее жизни. Джек ничего не знал, кроме того, что она происходила не из Четырех Королевств и что она слыла шлюхой. Долгими ночами, когда сон не шел к нему, Джек мечтал, что разыщет ее истоки, словно странствующий рыцарь, и выяснит, что скрывалось за ее страхом.

Но мечты — это одно, а жизнь — совсем другое. Ночь оживляла фантазии Джека — день их гасил. Кто он был? Всего лишь ученик пекаря. Не овладевший пока никаким ремеслом, без будущего, без денег. Замок Харвелл был его единственным пристанищем, и уйти отсюда значило лишиться всего. Джек видел, как относятся в замке к нищим странникам, — их оплевывали и осмеивали. Всякий, кто не принадлежал к замку, почитался ниже самой последней судомойки. Вот уйдет Джек из замка — и окажется на чужбине без гроша, презираемый всеми. Здесь он хотя бы был защищен от подобной участи, здесь он всегда имел теплый угол, еду и приятелей, с которыми мог поточить лясы.

Но сейчас, поднимаясь к Баралису, Джек невольно думал о том, что теплый угол и еда могут удержать на месте только труса.

Баралис был весьма доволен событиями последних пяти лет. Страна продолжала вести изнурительную войну, высасывающую силы и ресурсы как из Халькуса, так и из Четырех Королевств. Много кровавых сражений произошло за это время, и обе стороны понесли тяжелые потери. Как только одни начинали понемногу одолевать, другие получали вдруг неожиданную помощь: в некое ухо нашептывалось о намерениях врага, сведения о неприятельских обозах попадали не в те руки, и кто-то узнавал о месте, где будет ждать засада. Нет нужды говорить, что за всем этим стоял Баралис.

Затяжная война удовлетворяла его как нельзя лучше. Пока внимание страны было приковано к востоку, он мог без помех строить свои козни при дворе.

Попивая горячий сбитень, чтобы унять боль в пальцах, он размышлял о состоянии короля. Король Лескет так и не оправился от своей раны. Она зажила через несколько месяцев, но король ослабел и не мог больше сесть в седло. Рассудок его также прискорбно ослаб — впрочем, Лескет и прежде не был великим мыслителем, с презрением подумал Баралис. Пожалуй, яд, смочивший стрелу в тот памятный день, был все же недостаточно крепок: король как-никак пока еще помнил, как его зовут. О недомогании короля при дворе вслух никогда не говорилось. Если об этом и толковали, то в своих покоях и только шепотом: опасная это была тема. Все знали, что королева смотрит на подобные разговоры как на измену. Королева Аринальда негласно приняла бразды королевской власти, и Баралис вынужден был признать, что эта женщина справляется с делом лучше, чем ее тупица-муженек, не признававший ничего, кроме охоты.

Она умело держала равновесие, и благодаря ее усилиям никто не считал королевство слабым, лишенным головы государством. Она поддерживала дипломатические связи с Бреном и Высоким Градом и даже заключила исторический торговый договор с Ланхольтом. Халькус кипел от злости, видя ее успехи. Но королева мудро проявляла не только силу, но и сдержанность, не давая халькам слишком больших поводов для беспокойства, — в противном случае им пришлось бы искать себе союзников, и война вышла бы из-под власти обоих государств.

Сегодня Баралис развяжет узел, ждавший своего часа с самого происшествия с королем. Все эти годы лорд Мейбор был занозой в боку Баралиса. Мейбор был причастен к случившемуся с королем несчастью, но явно раскаивался в этом, и Баралис боялся, как бы сообщник не использовал против него то, что знал.

Блестящий лорд был повинен не только в этом. Он пытался обручить свою дочь Меллиандру с единственным сыном королевы, принцем Кайлоком. Этой помолвки Баралис допустить не мог: у него были свои планы касательно наследника престола.

— Кроп! — позвал он, торопясь покончить с тем, что задумал.

— Да, хозяин. — Здоровенный слуга подошел, заслонив свет. Он всегда таскал с собой маленькую расписную коробочку и сейчас запихивал ее за пазуху.

— Ступай на кухню и принеси мне вина.

— Так ведь у нас есть вино — я вам налью. — Кроп потянулся к кувшину.

— Нет, простофиля несчастный, мне нужно другое вино. Слушай внимательно, не то еще забудешь, чего доброго. — Баралис говорил медленно, отделяя каждое слово. — Принесешь мне штоф лобанфернского красного. Понял?

— Да, хозяин, но вы ж всегда говорили, что у лобанфернского красного вкус, будто у шлюхиной мочи.

— Я его пить не буду, болван. Это в подарок. — Баралис встал, оправил черные шелковые одежды, проводил взглядом Кропа и добавил, понизив голос: — Я слышал, будто лорд Мейбор обожает лобанфернское красное.

Немного времени спустя Кроп вернулся с вином, и Баралис вырвал бутыль у него из рук.

— Ступай прочь, дурак. — Баралис раскупорил штоф, понюхал и сморщился. Только варвару может нравиться это тошнотворное пойло.

Взяв вино, он поднял висящий на стене гобелен, провел пальцем по известному только ему камню и вошел в свой потайной кабинет. Никто, кроме Баралиса, не знал о его существовании. Здесь он занимался тайными делами, писал секретные письма и готовил самые сильные яды.

Баралис достиг больших успехов в науке составления ядов, а получив доступ к библиотеке Тавалиска, который сам имел репутацию искусного отравителя, довел свои успехи до высот мастерства. Смесь, которой он в свое время смазал предназначенную для короля стрелу, казалась ему теперь любительской стряпней.

Теперь он научился делать куда более тонкие яды, менее поддающиеся обнаружению и дающие более разнообразные эффекты. Глуп тот практик, который считает, что яд нужен лишь для того, чтобы убить или свалить с ног. Нет, яд обладает куда большими возможностями: от него человек может чахнуть годами, проявляя признаки самых разных болезней; яд может превратить доброго человека в дурного; он может истощить сердце так, что оно остановится само по себе; он может парализовать тело, оставив разум ясным.

Яд способен отнять у человека мужскую силу, память и даже молодость. Яд может задержать рост ребенка или, как в случае с королевой, помешать зачатию оного. Все зависит от искусства отравителя — и Баралис теперь овладел этим искусством до тонкостей.

Он подошел к массивному столу с рядами склянок и флаконов. Почти все яды следует готовить незадолго до употребления — со временем они, как и люди, утрачивают силу. Баралис улыбнулся про себя: пришла пора состряпать свежее зелье.

Войдя в тесный сырой застенок, Тавалиск поднес к носу надушенный платок: здесь всегда так скверно пахнет. Он только что отведал жареного фазана, начиненного собственными яйцами — великолепнейшее блюдо, — и вкус еще держался во рту дразня язык. Однако птица, к сожалению, напоминала о себе не только послевкусием, но и мясом, застрявшим в зубах. Тавалиск достал изящную серебряную зубочистку и устранил досадную помеху.

Он находил, что зрелище чужих мук прекрасно влияет на пищеварение, и ничего так не любил после вкусной трапезы, как поприсутствовать при пытке.

Узник, на которого бесстрастно взирал Тавалиск, был подвешен за руки на цепях, и ноги его едва касались пола. Тавалиск вынужден был признать, что этот молодой человек переносит боль с необычайным мужеством. Его держали в темнице уже год — другой на его месте давно бы окочурился, этот же проявил невиданную выносливость.

Тавалиск лично подбирал для него пытки, считая себя весьма искусным в этом деле. Он составил целый перечень специально для этого узника — а где благодарность? Тот мог хотя бы для приличия поддаться и заговорить. Но нет, ничто не подействовало: ни каленое железо, ни голод, ни дыба. Даже излюбленный способ Тавалиска — горячие иглы в мякоть — не помог.

В его арсенале имелись куда более суровые меры, но Тавалиск не хотел изувечить этого молодого человека, зная, что тот — вальдисский рыцарь. Это было видно по метке на руке узника — двум кольцам, одно внутри другого. К сожалению, побыв под опекой Тавалиска, он заметно состарился. Золотые волосы утратили свой блеск, а щеки — гладкость.

Но это не важно — главное то, чем занимался этот молодой человек, когда его взяли. Он шатался повсюду и задавал вопросы, разыскивая, по его словам, некоего мальчика. Когда же сыщики приволокли его к своему господину, он отказался говорить.

Было одно обстоятельство, заставившее Тавалиска заподозрить, что поиски, которые ведет рыцарь, не лишены важности: при арестованном обнаружили мех с лакусом, помеченный клеймом Бевлина. Тавалиск решил выяснить, что связывает рыцаря с престарелым мудрецом.

Большинство, правда, почитали Бевлина не мудрецом, а старым дураком, но Тавалиск предпочитал толковать сомнение в пользу старца. Восемнадцать лет назад на звездном небе явилось нечто, о чем Тавалиск был наслышан. Многие сочли это знаком того, что следующие пять лет будут урожайными. И верно, с тех пор в Рорне не было ни единого неудачного года, хотя в этом славном городе пожинали золото, а не зерно. Однако Тавалиск сердцем чуял, что это явление имело более глубокий смысл и что Бевлин каким-то образом этот смысл постиг. Мудрец без устали вещал о судном дне, сопровождаемом, как водится, всевозможными бедствиями. Никто не слушал его — никто, кроме Тавалиска: прислушаться к мудрецам никогда не мешает — они, словно птицы, всегда знают о приближении бури. Если этот узник действовал по поручению Бевлина, Тавалиск должен был знать, в чем оно состоит.

В последнее время Тавалиск, однако, утомился молчанием узника и решил выяснить другим путем, кого и зачем тот ищет. Это и привело Тавалиска сюда сегодня: он собрался выпустить рыцаря на волю. После этого останется только вести слежку и ждать: рыцарь сам приведет его к искомому ответу.

— Стража, — позвал Тавалиск, убрав от лица шелковый платок. — Освободить этого человека и дать ему воды. — Стражники выбили железные шпеньки из кандалов, и узник тяжело рухнул на пол.

— Он без памяти, ваше преосвященство.

— Вижу. Вынесите его отсюда и бросьте где-нибудь в городе.

— В каком-то определенном месте, ваше преосвященство?

Тавалиск немного поразмыслил, и озорная улыбка тронула его пухлые губы.

— Квартал продажных женщин будет в самый раз.

Город Рорн гордился этим своим кварталом, самым обширным во всем обитаемом мире. Поговаривали шепотом, что нет такого удовольствия, самого запретного или причудливого, которого нельзя было бы там купить за хорошие деньги.

Квартал служил приютом всем отверженным Рорна. Девочки, которым едва минуло одиннадцать зим, таскались по улицам, и на каждом углу торчали нищие, страдающие всевозможными болезнями. Карманники и грабители в темных закоулках выжидали случая, чтобы лишить зазевавшегося прохожего кошелька или жизни. В бесчисленных гостиницах и тавернах города торговали оружием, ядами и полезными сведениями — жизнь на грязных улицах била ключом.

Здесь громоздились такие кучи испражнений и гниющих отбросов, что пришельца извне сразу узнавали по прижатой к носу тряпице. И вряд ли стоило так явно показывать, что ты посторонний в квартале шлюх. Посторонние служили легкой добычей для воров и мошенников, сами напрашиваясь на то, чтобы их ограбили или облапошили. Но тем не менее горожане шли сюда, влекомые недозволенными утехами с примесью угрозы. Молодые дворяне и честные купцы — все тянулись сюда на закате дня, ища приключений или женщины на ночь... а зачастую и того, и другого.

Резкая вонь испражнений была первым, что он ощутил. Следом пришла боль. Невыносимая боль, грызущая каждый мускул. Он пытался пробиться сквозь нее туда, где брезжит свет, но был слишком слаб для этого. Тогда он устремился вниз, ища забвения, но и оно встретило его болью.

Старый мучительный сон опять пришел к нему. Он видел себя в маленькой комнатке. У огня, улыбаясь ему, играли две девчушки, золотоволосые и розовощекие, а на руках он держал еще одного ребенка. Дверь отворилась, и что-то блеснуло на пороге. Свет затмил огонь в очаге — но не было в нем тепла. Он двинулся к сиянию, и ребенок выпал из его рук. Он вышел наружу, и дверь за ним закрылась. Свет вдруг пропал вдали, превратившись в яркую точку на горизонте, и он повернул обратно в дом. Но дверь не открывалась. Как он ни бился, он не мог попасть в комнату, где у огня остались дети. В отчаянии он ударился о дверь всем телом — и наткнулся на камень.

Он вздрогнул и очнулся, чувствуя соленый пот на губах. Что-то переменилось, и его легкие наполнял незнакомый воздух. Человек испугался. Он привык к своей темнице, а теперь даже и ее у него отняли.

Когда же его освободили? Он смутно помнил влажный холод воды на губах — и больше ничего. В памяти прочно засело лишь одно: что зовут его Таул. Да, Таул — но ведь за этим должно следовать что-то еще, родовое имя или название места. Что-то слабо шевельнулось в нем и тут же пропало. Вспомнить он не мог. Он просто Таул. Он сидел в тюрьме, а теперь его освободили.

Он напряг ум, стараясь охватить настоящее, и мало-помалу понял, что лежит один в переулке между двумя высокими домами и что ему холодно.

Он осторожно приподнял руку, и все тело пронзила боль. Рука была голая, и на ней виднелось клеймо из двух колец. Оно было знакомо Таулу и что-то означало, но что — он не знал. Поблизости послышались голоса, и он посмотрел вверх.

— Брось, Меган, не подходи к нему. Он, похоже, окочурился.

— Заткнись, Венна, — куда хочу, туда и иду.

— Да ведь с него и грошом не разживешься, сразу видно.

К Таулу подошла молодая девушка — он смотрел на нее, не в силах пошевелиться. К ней присоединилась ее подружка, и ему стало не по себе под их пристальными взглядами.

— Ну и смердит же от него — точно он год не мылся!

— Тише, Венна, может, он слышит. Глаза-то у него открыты! — Та, что звалась Меган, ласково улыбнулась. — Не похож он на здешнюю шваль.

— Валяется полудохлый — чего же тут непохожего?

— Нет, он молодой, и волосы у него золотые. — Девушка передернула плечами, словно оправдываясь в своей прихоти. — Гляди, Венна, он сказать что-то хочет. — Таул уже много месяцев ни с кем не разговаривал, и теперь язык не повиновался ему. — Имя свое вроде. То ли Торк, то ли Таул.

— Пошли отсюда, Меган, пока беды себе не нажили. Ты права — он не из наших, и лучше с ним не связываться. — Девушка по имени Венна тянула подругу за руку, но та уперлась.

— Ты как хочешь, Венна, а я его тут не оставлю. Он же до утра не доживет.

— Это, девонька, не мое дело. Я ухожу. Чего терять даром драгоценное время — мне работать надо. Советую тебе поступить так же. — Венна повернулась и пошла прочь, оставив подругу с Таулом.

Таул опять попытался поднять руку, и девушка взяла ее в свои.

— Давай-ка я помогу тебе встать. — В глаза ей бросилась метка на коже. — Как странно! Никогда еще не видела, чтобы рыцарские кольца пересекал шрам. — Девушка помогла Таулу подняться, но он тут же рухнул обратно. Ноги не держали его. — Ах ты бедняга! Давай попробуем опять. Моя комната недалеко отсюда — ты уж постарайся дойти.

Они попробовали опять. Теперь Таул опирался на девушку, удивляясь, как это она, такая хрупкая, выдерживает его тяжесть.

— Пойдем, — ободряюще сказала она. — Тут совсем близко.

И Таул, пересиливая боль, заковылял вперед, поддерживаемый Меган.

Баралис отмерил в кувшин с вином ровно четыре капли розоватой жидкости. Поверхность слегка заколебалась, и яд бесследно растворился. Это новейшее зелье служило предметом немалой гордости Баралиса — оно почти не имело запаха. Он тщательно вымыл руку в тазу с холодной водой. Нельзя оставлять на коже ни малейшего следа: яд, невероятно сильный, и без того уже обжег ему пальцы.

Руки Баралиса свидетельствовали о многолетней работе со смертоносными веществами. Кислоты съели весь жир, оставив лишь кости да кожу. Сама кожа покраснела и так туго натянулась что при всяком движении пригибала пальцы к ладоням. Баралис каждый день втирал в нее теплые масла, стараясь сохранить хотя бы остатки гибкости. Его пальцы, в юности длинные и красивые, состарились не по годам.

Это была цена, которую он заплатил за свое мастерство. Высокая цена для того, кто столь нуждался в быстроте и ловкости рук, — но он не роптал. Все на свете имеет свою цену, и слава приходит лишь к тем, кто готов платить.

Пора нести кувшин с вином в покои Мейбора. Лорда в эту пору обычно не бывает в замке — он охотится или ездит верхом. Придется сделать это самому — на Кропа в столь тонком деле нельзя полагаться.

Это потребует предельной осторожности. Баралис предпочел бы проникнуть к Мейбору ночью, под покровом мрака, но это не входило в его планы. Сумерки — самое большее, на что он может рассчитывать.

Он вошел в лабиринт через пивной погреб, не замеченный никем. Баралис имел талант проходить незамеченным — он от природы был склонен держаться там, где потемнее.

Он шел быстро и вскоре добрался до комнат Мейбора. Он удивился, услышав внутри голоса, и приник ухом к маленькой трещине в камне. Узнав голос королевы, он был ошеломлен. Аринальда у Мейбора — что это может означать? Она никогда не посещала своих придворных, а всегда вызывала их к себе. Баралис напряг слух.

— Рада слышать, что ваша дочь Меллиандра желает этого брака, — меня тревожила мысль, что это ей не по сердцу. — Голосу королевы недоставало тепла, зато величие звучало в каждой ноте.

— Уверяю вас, ваше величество, что моя дочь ничего так не желает, как замужества с вашим сыном, — униженно произнес Мейбор.

Баралис презрительно сощурил глаза.

— Прекрасно, — говорила королева. — Церемония обручения состоится через десять дней. Вы, я уверена, согласитесь со мной, что лучше поспешить с этим.

— О да, моя королева. Я также думаю, с позволения вашего величества, что предстоящую помолвку лучше сохранить в тайне вплоть до того дня, когда она будет объявлена.

Королева, помолчав немного, ответила холодно и отчетливо:

— Согласна. При дворе немало таких, кого я предпочитаю держать в неведении. Я покидаю вас, лорд Мейбор, и желаю вам всего наилучшего.

Баралис прижал к щели глаз и увидел, как Мейбор низко кланяется королеве. Дверь за ней закрылась, и раболепное выражение на лице Мейбора сменилось торжеством. Баралис улыбнулся, видя, как тот наливает себе бокал вина.

— Пей свое вино, Мейбор, — шепнул он. — Твоя следующая чаша, возможно, уже не доставит тебе такого удовольствия. — И Баралис, согревая в руках смертоносный сосуд, стал ждать, когда Мейбор уйдет.

Мелли пребывала в смятении. Ее брат Кедрак только что ушел, оповестив ее о том, что помолвка — дело решенное и королева уже назначила день, когда объявит о ней официально. Услышав, что ее судьба решена без ее согласия, Мелли преисполнилась мятежного чувства. Никогда, даже через миллион лет, не согласится она выйти за холодного и надменного принца Кайлока. Не желает она быть королевой, если ее королем будет Кайлок. Она сама не знала, почему питает к нему такую неприязнь, — при встречах он был всегда учтив с нею. Но что-то в нем глубоко задевало ее. При виде его она всякий раз испытывала внутреннюю дрожь. И вот отец все-таки добился их союза. Мелли прекрасно знала, что замышляет ее родитель. Когда король слаб, каждый вельможа норовит захватить власть — и ее отец не исключение: если он не воюет, он плетет интриги и заговоры. Теперь он предпринял решительный шаг, вознамерясь сделать свою дочь будущей королевой государства. Сама Мелли его нимало не волнует — только его драгоценные сыновья что-то значат для него. Одной из причин войны с Халькусом явилось его желание сохранить земли для братьев Мелли.

Но война аукнулась для него бедой, ибо земли вдоль реки Нестор превратились в поле битвы и знаменитые несторские яблочные сады стали приносить небывало низкий доход. Отцовская мошна сильно пострадала.

Ух, как она его ненавидит! Мелли сама не знала, к кому это чувство относится больше — к отцу или к Кайлоку. Прошлым вечером, когда она наотрез отказалась выходить за принца, отец залепил ей пощечину. В саду, где всякий мог это видеть! В последнее время она заметила, что отец все свои встречи назначает в садах, словно боится, что у стен есть уши.

Последние пять лет явились для Мелли большим разочарованием. Она так хотела стать взрослой — но, когда ее груди набухли и кровь появилась из лона, выяснилось, что она так и осталась маленькой девочкой. Представление ко двору не походило на то блистательное торжество, которое она себе воображала. Страна вступила в войну, и двору было не до изящных церемоний, так что немногие восхищались великолепием наряда Мелли. Но это было еще не самое большое разочарование.

Гораздо большим оказалась жизнь придворной дамы. Те самые наряды и украшения, о которых она некогда мечтала, наскучили ей до крайности. Молодые кавалеры, наивные и напыщенные одновременно, ей не нравились. А пуще всего она возненавидела строгие правила, приличествующие дамам ее ранга. В детстве она могла носиться по коридорам, таскать в кухне запретные лакомства, хохотать во все горло. Теперь, став взрослой девицей, она могла бы не покидать своих комнат — так мало свободы ей оставили. Целый день только и слышалось: «Не опускайте голову, когда ходите, Меллиандра. Ваш голос должен быть тих и приятен, Меллиандра. Никогда не противоречьте мужчине, Меллиандра».

Правилам, придуманным для женщин, не было конца. Ей полагалось переодеваться три раза в день, ей не дозволялось выйти в сад без сопровождения служанки, ездить верхом можно было лишь в дамском седле, вино ей разбавляли, а ела она будто птичка. И в довершение всего дни напролет она проводила со старыми матронами за шитьем и сплетнями.

Ее ровесницам, может, и нравилось наряжаться и кокетничать, но Мелли претила роль милой глупышки — никогда в жизни она не стала бы притворяться, будто мужчина прав, когда он не прав. Она возненавидела это свое существование, особенно же ненавистным стало ей то самое имя, которого она некогда так желала, — чего бы она теперь ни отдала, чтобы снова стать просто Мелли!

Забившись в уголок кровати, она раздумывала, что же ей делать. Отец настаивает на помолвке, и Мелли не посмеет открыто воспротивиться ему. Она наслушалась жутких историй о непокорных дочерях — их секли, морили голодом, доходило дело и до более страшных вещей; эти истории очень любила рассказывать ее старая нянька.

Мелли лелеяла робкую надежду, что королева в последний миг отменит помолвку, решив, что невеста недостаточно красива или недостаточно хорошо воспитана для ее сына, но, кажется, королева желала этого брака не менее лорда Мейбора.

Положение королевы Аринальды было шатким, и назревала опасность вторжения извне. Захватнические аппетиты герцога Бренского беспокоили королеву. Город Брен стал слишком велик, чтобы прокормить себя, и оглядывался вокруг в поисках еды для своего стола. Четыре Королевства представляли собой легкую добычу. Надо было выказать свою силу, дабы развеять завоевательские замыслы, которые мог питать герцог. А для этого королеве нужен был союз с самым могущественным вельможей королевства — отцом Мелли. Тогда Мейбору придется грудью защищать своего слабого короля в случае любой угрозы или вторжения. Впрочем, какие бы причины ни побуждали обе стороны к заключению брака, Мелли твердо знала одно: она в этой игре только пешка.

Прошлым вечером она пыталась переубедить отца, умоляя его отказаться от мысли о помолвке. Он не стал се слушать, напоминая ей, что это ему принадлежит каждый клочок ткани, что на ней, каждое кольцо на ее пальцах и (этого он, правда, не сказал) каждое ее дыхание. Она только вещь — и теперь пришло время выставить ее на рынок.

«Ну нет, — подумала Мелли, — не дам я распорядиться собой, словно мешком муки».

Она убежит, вот что. Визит Кедрака оказался последней каплей. Брат заявил ей в своей снисходительной манере, что эта помолвка — большая честь для их семьи, большой успех, открывающий путь к приобретению новых земель и почестей. И ни слова о ней, Мелли. Он распространялся только о своем будущем, о своих возросших надеждах и возможностях. Она для брата ничто — он видит в ней лишь средство для достижения новых высот. Так же, как и для отца. Одно то, что он прислал к ней Кедрака, вместо того чтобы прийти самому, показывает, как мало она для него значит.

Мелли перевела дух. Решено: она уйдет из замка. Не будет больше покоряться отцу и братьям, не будет движимым имуществом, пешкой в их игре. Они недооценили ее, думая, что она станет их покорным орудием.

Шагая по комнате, Мелли распаляла свой гнев — и он укреплял ее решимость самой распорядиться своей жизнью. Она подошла к окну, чтобы взглянуть на широкий мир — мир, который намеревалась выйти. Мир был темен и тих, моросил дождик, и ночная прохлада овевала лицо. Но Мелли не испытала ликования — вместо него пришел испуг: мир, хоть и манил, был неизведанным и полным опасностей. Мелли содрогнулась и задернула тяжелые парчовые шторы.

Так нет же: она выполнит задуманное и покинет замок этой же ночью.

Ее отвлекла от раздумий вошедшая горничная. Линии явилась, чтобы приготовить госпоже платье на вечер.

— Вам лучше поторопиться, ваша милость, не то опоздаете к обеду.

— Мне что-то нехорошо, Линии. Я съем холодный ужин у себя в комнате.

— А вид у вас здоровый. Спускайтесь-ка вниз. Нынче будут гости из Ланхольта, и вам тоже следует быть.

— Делай, что тебе говорят, — отрезала Мелли, и девушка вышла, с нарочитой наглостью покачивая бедрами.

Мелли принялась перебирать вещи, решая, что взять с собой. Денег у нее не было, но ей разрешалось держать у себя кое-какие украшения, и она сложила их в матерчатый мешочек. Потом оглядела комнату. Теперь у нее имелось свое зеркало, и Мелли увидела в нем себя — маленькую и испуганную.

Собрав свои прямые темные волосы, она перевязала их кожаным шнурком, подумав, что ей это идет куда больше, чем вычурные придворные прически. Надела самое простое шерстяное платье, обвязала мешочек с драгоценностями вокруг пояса и выбрала самый толстый свой плащ для верховой езды. Оставалось только дождаться, когда Линии принесет ужин, а потом Мелли уйдет, выбравшись из замка под покровом ночи. Уходить без ужина ей и в голову не приходило — это было бы глупо.

Мелли забралась в постель, укрылась и стала ждать, думая, куда бы ей отправиться. Мать перед смертью говорила, что у нее в Аннисе есть родня, — туда Мелли и решила идти.

У лорда Мейбора выдался очень удачный день. Королева дала согласие на брак его дочери с Кайлоком, и Мейбор с легким сердцем приступил к ужину.

Во время трапезы он оглядывал зал. Огромные гобелены на стенах изображали раскол Четырех Королевств в пору опустошительных войн за веру. Но нашелся человек, который сто лет спустя вновь собрал воедино раздробленные земли, бросив вызов Церкви. Четыре Королевства славились самой плодородной почвой на всем севере. Они были богаты пахотными наделами и лесом, народ выделялся крепостью и достатком, армию хорошо обучали и кормили. Харвелл Свирепый стал зачинателем войн за воссоединение — благодаря ему зеленая изобильная страна вновь обрела целостность.

Мейбор тешил себя мыслью, что и в нем есть что-то от Харвелла — и еще до конца года род Мейборов сольется с королевским. Он, Мейбор, станет тестем короля! Его распирало от радостного возбуждения.

Он видел, что многих вельмож, сидящих с ним за столом озадачивает его непривычно хорошее настроение, и его занимала мысль, что они ничего не знают о его будущем возвышении. Благожелательность переполняла его — он велел подать еще оленины и эля и даже похвалил менестрелей, в которых обыкновенно кидал овощи и куриные кости.

Короля нужно будет заставить отречься, думал он. Лескет — пустое место и не может занимать трон Четырех Королевств. Стране нужен новый правитель — Кайлок, его будущий зять. Правда, Кайлок молод, но как раз эту молодость Мейбор и намеревался использовать в своих интересах, пестуя нового короля и направляя его решения. Он, Мейбор, станет истинной властью за троном.

Мысль о принце Кайлоке нарушила восторженные мечты Мейбора. Было в этом юноше нечто вселявшее в Мейбора дрожь. «Но ничего, — подумал он, — из него выйдет славный король, если я буду руководить им». Меллиандра, неблагодарная, строптивая дочь, заявила, что не пойдет за принца, — ну да теперь поздно бунтовать. Он сам выбьет из нее дурь, если понадобится.

Первое, на что он подвигнет нового короля, — это раз и навсегда прекратить войну с Халькусом. Ему надоело, что на его землях разбивают лагеря и ведут бои. Как только война кончится, он потребует себе местность к востоку от реки Нестор: там хорошо выращивать яблоки на сидр.

Помимо личных, имеются и другие мотивы для быстрой и решительной победы. Брен замышляет недоброе. Герцог уже начал прибирать к рукам земли на юго-востоке, и пройдет немного времени, прежде чем его взгляд устремится на запад. Высокий Град и Аннис сильны и хорошо вооружены. Королевства же столь заняты войной с Халькусом, что сами напрашиваются на вторжение. Не важно, что они далеко от Брена, — предкам герцога некогда принадлежали земли к западу от Нестора, а прежние права, какими бы сомнительными они ни были, испокон веку служили захватчикам поводом для показного негодования. Мейбор осушил кубок. Становилось поздно, и он простился с сотрапезниками, нетвердо держась на ногах после выпитого эля. Когда он вернулся к себе, ему хотелось одного: пропустить стаканчик лобанфернского красного для улучшения пищеварения и завалиться спать.

— Келс, бездельник, — крикнул он входя, — постели-ка постель да подбрось дров в огонь! Холод стоит собачий. — Мейбор удивился, не услышав торопливого шарканья ног: обычно Келс сразу откликался на зов. Должно быть, слуга уже в спальне и греет простыни горячими кирпичами.

В покоях было холодно — огонь погас.

— Черт! — выругался Мейбор. — Келс, куда ты подевался, во имя Борка? — Мейбор подошел к столу, где стоял кувшин с его любимым вином, щедрой рукой наполнил чашу и двинулся в спальню.

Поднеся чашу к губам, он увидел тело на полу у кровати. Это был его слуга Келс. В недоумении Мейбор отставил чашу и хлопнул лежащего по щеке.

— Эй ты, пьяница проклятый, проснись сей же час, не то, клянусь, я выпущу тебе кишки! — Келс не отвечал и не шевелился, и Мейбор встревожился. — Что за чертовщина? — Рядом с Келсом валялся перевернутый кубок. Мейбор понюхал его: лобанфернское красное. Безжизненное тело слуги уже остыло. Яд!

У Мейбора поднялись дыбом волосы. Сомнений не было: яд предназначался для него. Злосчастный Келс украл стакан хозяйского вина и поплатился за это жизнью. Мейбор мрачно улыбнулся. Келс, сам того не зная, оказал ему величайшую услугу: спас его жизнь ценой своей. Мейбор содрогнулся при мысли, что было бы, если бы отравленное вино выпил он. Это он лежал бы сейчас на холодных плитах мертвым. Он знал, чьих рук это дело.

— Баралис, — чуть слышно прошептал он. Он почти ожидал того, подметив много месяцев назад ненависть во взгляде Баралиса. У них обоих были счеты друг к другу, и, похоже, королевский советник решил первым уладить свой.

Яд — как раз тот трусливый способ, который подобает Баралису. Мейбор, прославленный боец, ветеран многих войн, погнушался бы действовать вот так, исподтишка. Уж если он решился убить — а после этой ночи решиться, как видно, придется, нельзя же спускать просто так покушение на твою жизнь, — он прибегнет к более привычным средствам. Нож в глотку пристойнее и надежнее, чем кувшин отравленного вина.

— В эту ночь удача изменила тебе, — тихо промолвил Мейбор. — Спи спокойно в своей постели, Баралис, лорд и советник, — не так уж много ночей тебе, возможно, осталось.

Джек встал, как всегда, в четыре утра. Ему уже не надо было всю ночь топить печь — на эту работу поставили парнишку помоложе. Теперь он выпекал первую порцию хлеба, и, когда мальчик-истопник уходил, кухня на какой-то час оставалась в его полном распоряжении до прихода Фраллита и прочих пекарей.

Джек быстро оделся — холод в комнате способствовал этому. Он с удовлетворением отметил, что штаны, сшитые четыре месяца назад, сидят на нем точно так же, как в первый день, — наконец-то он перестал расти. Да и пора бы. Не слишком приятно вымахать длиннее всех на кухне. Из-за этого ему каждый раз поручают обметать паутину и гонять мушек из сохнущих под потолком трав.

Натянув легкий камзол, Джек почувствовал, что от него попахивает потом. Он надеялся попозже зацепить где-нибудь подавальщицу Финдру, а девушки, как он не так давно заметил, не любят, когда от парня несет. Грифт, правда, уверял, что отсутствие запаха хуже всякой вони. «Бабы выбирают мужика носом, поэтому твой запах должен говорить о твоих намерениях», — любил повторять стражник. Решив потом обсыпаться мукой, чтобы обрести нужное для ухажерства равновесие, Джек отправился на кухню.

Первым делом он добавил в печь пахучих дров. Фраллит утверждал, что есть только два вида дерева: одно для топки, другое для стряпни. Всю ночь печь топилась дубом или ясенем, но, когда начиналась выпечка хлеба, в печь подкладывались боярышник, орешник и каштан. «Они придают тесту аромат, который потом преобразуется во вкус», — говаривал мастер.

Добавив дров, Джек достал тесто с полки над печью. Там, в тепле, оно за ночь хорошо подходило. Он снял с подноса влажное полотно и привычно, не думая, обмял и замесил каждую порцию. Уложив хлебы ровными рядами на каменные противни, он открыл огромную чугунную заслонку печи, и в лицо ему дохнул знакомый жар — в прошлом Джек не раз опаливал себе волосы. Он поставил противни в печь и закрыл ее. Потом плеснул в печь воды: пар сделает корочку хрустящей. Покончив с этим, Джек принялся замешивать «дневные хлебы» — для третьей и четвертой выпечки. Население замка Харвелл было столь велико, что хлебы приходилось закладывать в печь в течение всего дня. Первый, утренний хлеб выпекался из смеси ржаной и пшеничной муки — его потребляли и знатные господа, и слуги. Следующая закладка зачастую зависела от тех, кто гостил в замке. Если присутствовали чужестранные вельможи или послы, мастер пек для них хлеб и булки, принятые в тех краях. Позже, когда крендели и плюшки еще остывали, Фраллит пользовался, как он это называл, своей пекарской привилегий.

Харвелл, как и большинство городков, имел несколько общественных пекарен, куда женщины носили свое тесто для выпечки. Плату брали по медяку за буханку. Для этой цели Фраллит приспособился использовать и замковую печь. С ловкостью умелого дельца мастер предлагал женщинам одну бесплатную буханку за дюжину и получал неплохой побочный приработок. Ключник и главный повар негласно получали свою долю. Джеку за молчание не полагалось ничего, кроме угрозы выпороть, ежели проболтается.

Замесив дневные хлебы и поставив закваску, Джек освободился и получил возможность перекусить. Когда подходили дрожжи, он обычно отправлялся в людскую за меркой эля и миской чего-нибудь, что осталось со вчерашнего дня. Но в эту ночь Баралис задержал его допоздна, и Джеку хотелось одного: немного посидеть и отдохнуть.

Он устроился на пекарской скамье, опустив голову на спинку. Глаза у него слипались. Ночью он урвал для сна всего три часа и устал до предела. Сам того не заметив, он уплыл в легкий, без видений, сон.

Когда он снова открыл глаза, из печи валил зловещий черный дым.

— Батюшки-светы! — вскричал он, тут же поняв, что уснул, пока хлеб пекся. Он бросился к печи, но его нос еще прежде глаз сказал ему о непоправимом: хлебы сгорели. Все сто шестьдесят штук. Джек похолодел. За это Фраллит уж точно его убьет.

Половина утренней выпечки превратилась в уголья. И как его только угораздило уснуть?

Джек в панике взирал на почерневшие хлебы. Мастер Фрадлит уже спустил однажды шкуру с мальчишки, который сжег хлеб, — с тех пор того на кухне не видели. Не далее как на этой неделе мастер указывал Джеку, что он работает спустя рукава, и грозил выгнать из замка, если он не исправится. Одно дело — мечтать об уходе, а другое — быть выгнанным вон.

Что же делать! Мастер Фраллит вот-вот появится. Если бы можно было что-то изменить, опять превратить эти хлебы в тесто! Лицо Джека сморщилось в отчаянной гримасе, и острая боль пронзила голову. Слабость вдруг охватила его, все вокруг закружилось, и он в беспамятстве свалился на пол.

Баралис не спал всю ночь, думая о том, что подслушал у покоев Мейбора. Стало быть, королева пустилась в интриги и желает упрочить свою позицию, женив сына на дочери Мейбора. Но дура она, если думает, что союз с Мейбором защитит короля. Первое, что сделает Мейбор, — это сместит короля и посадит на трон Кайлока, полагая, что сможет управлять зеленым, неопытным юношей.

Да только этой свадьбе не бывать: со смертью Мейбора королева перестанет считать прелестную Меллиандру столь уж выгодной для принца невестой. Баралис улыбнулся, блеснув зубами при свете очага. У него для Кайлока на примете есть более блестящая партия. Не то что дочь какого-то лорда. Пора уже Королевствам занять более достойное место в цивилизованном мире.

Баралис ворочался на постели в бледном утреннем свете, с восторгом представляя, что принесет ему грядущий день. Наконец-то эта злокозненная гадина, Мейбор, уберется с его пути! Однако надо будет как следует натаскать Кропа, чтобы затвердил: вчера, мол, они вместе с хозяином ходили собирать лекарственные травы. Отчасти это и правда: Баралис отрядил Кропа в лес нарвать цветов. Мейбору на могилку.

И вдруг Баралис безошибочно ощутил, что в замке кто-то ворожит — ворожит грубо и неумело. Недоброе предчувствие овладело им. Чародей был силен, но, как ни странно, совсем неучен. Баралис, заострясь точно бритва, напрягся — следовало отыскать источник ворожбы.

— Джек, Джек, проснись! С чего это тебе вздумалось спать, когда хлеб стоит в печи? — увещевала Тилли. — Чудо еще, что он не сгорел, не то досталось бы тебе от Фраллита!

Джек вздрогнул и сел.

— Но ведь хлеб правда сгорел, Тилли. Я...

— Тихо ты, дурачок. Тебе это приснилось, должно быть. Хлеб только подрумянился — сам гляди.

Джек заглянул в предназначенную для наблюдения отдушину и с испугом убедился, что Тилли права — хлебы не сгорели. Кто-то, наверное, заменил горелые буханки сырыми, пока он лежал без памяти. Джек встал, и его затошнило.

Он сосчитал противни с тестом. Их было столько же, сколько и прежде, — если бы кто-то посадил в печь новую порцию, они были бы пусты. Джек принюхался. Да, гарью хотя и слабо, но пахло — случившееся не приснилось ему. Он бросился к огромным мусорным чанам, но и там не нашел горелого хлеба.

Тилли смотрела на него как на безумного. Но он был уверен, что это не сон: хлеб на самом деле сгорел. Как же все это сделалось? Джек помнил только, что ему перед потерей сознания стадо дурно и что-то давило голову изнутри.

В его судьбе произошел поворот. Здесь случилось нечто противное законам естества, нечто ужасное — и совершил это он. Он дрожал, и ноги под ним подгибались. Нужно было лечь, уснуть, забыться.

— Тилли, мне нехорошо. Я должен отдохнуть.

Тилли, видя, что парень и правда не в себе, смягчилась.

— Ладно уж, прикрою тебя перед Фраллитом. Иди.

Баралис, уловив, что выплеск пришел снизу, оборотился в гончую, идущую по следу. Он быстро оделся и кликнул Кропа. Простофиля-великан явился, и они вдвоем сошли в нижние пределы замка.

Впервые за многие годы Баралис испытал страх. Он не выносил неизвестности, всегда тщательно, вплоть до мелочей, продумывая свои планы. Ничто не вызывало в нем такую тревогу, как неожиданность. Чародеев на свете мало, и живут они далеко друг от друга, особенно здесь, на севере, — потому-то Баралис тут и поселился. Он хотел быть при дворе Четырех Королевств единственным, владеющим дьявольской наукой. Ибо эти профаны и считают ворожбу даром дьявола. Пусть думают что хотят. Баралис давно убедился, что всеобщее невежество служит ему самой надежной опорой. В замке его боялись. Шептали за спиной, что он демон, колдун, безумец. Его вполне устраивали и эти пересуды, и страх, который он внушал.

Мысль о том, что кто-то еще в замке черпает из того же источника, придавала поспешности его шагам.

Он подходил все ближе к месту выплеска, а Кроп тащился за ним по пятам. Кухня! Выплеск определенно произошел на кухне. Баралис не обращал внимания на слуг и стражников, которые поспешно расступались, давая ему дорогу.

Оказавшись на громадной замковой кухне, он ощутил, как отзвуки покалывают кожу. Не сказав ни слова всполошившейся челяди, он прошел из поварни в пекарню. Это здесь — каждый волосок на его теле убеждал его в этом. Он приблизился к огромной печи, и отзвуки ворожбы заплескались вокруг, как волны. Это произошло здесь. Он дико озирался, не замечая ни мастеров, ни Тилли. Рядом с печью на большом деревянном столе остывали хлебы. Вот что было предметом ворожбы: хлебы!

Безумие какое-то! Кто бы стал тратить чародейскую силу на сто шестьдесят буханок хлеба? Баралис в раздумье потер подбородок. Потом взглянул на пекаря и Тилли: ни один из этих перепуганных людишек этого, уж конечно, не делал. Подскочив к Тилли, Баралис заломил ей руку за спину.

— Что, девонька, — спросил он сладким голосом, противоречащим действию, — ты, никак, боишься моего Кропа? — Он заломил руку еще сильнее. — Правильно боишься — Кроп у меня человек опасный, правда, Кроп? — Кроп старательно закивал. — А ну-ка отвечай: что тут случилось нынче утром?

— Ничего, ваша милость, — со слезами на глазах прошептала растерянная Тилли.

— Кто был на кухне в это утро? — Баралис вздернул руку еще выше.

— Да никого не было, ваша милость, — только я, мастер Фраллит да Джек.

— Больше никого? Ты уверена?

— Да я и сама-то только что пришла. Спросите лучше Джека — он пришел раньше.

— А где же теперь Джек? — Голос Баралиса был мягок, как шелк.

— Прилечь пошел. Сказал, что ему неможется.

Баралис отпустил Тилли, начиная что-то понимать.

— Что с ним стряслось?

— Да он, ваша милость, какой-то нынче чудной. Когда я пришла, он крепко спал на полу, а потом брякнул, что хлеб, мол, сгорел — а хлеб-то целехонек... Ну а после уж сказал, что ему неможется.

— Где его комната?

— На южной стороне крыла для слуг, на самом верху.

Баралис помолчал, глядя на печь.

— Все эти хлебы следует уничтожить.

— Да ведь тут половина утренней выпечки...

— Делайте, как я сказал! — Баралис вперил взгляд в мастера уверившись, что тот выполнит приказ, повернулся и пошел прочь, сопровождаемый Кропом.

Джек решил не подниматься к себе, а лучше подышать воздухом. Голова была тяжелая, как будто он перебрал эля.

Он сел на траву — ноги его не держали. Вдалеке показалась фигура, которую он не спутал бы ни с кем: Баралис. За ним шел Кроп, и оба направлялись к людскому крылу. А вышли они из кухни. Глядя на темный плащ Баралиса, трепещущий на ветру, Джек почему-то встревожился.

Хотя эти двое были далеко, Джек угадал решимость в силуэте Баралиса и содрогнулся. Он не сомневался, что они ищут его.

Джек попытался собраться с мыслями. Утром он сделал нечто ужасное, преступил какой-то незыблемый закон. И теперь Баралис, единственный, по слухам, в замке, кто разбирается в таких вещах, узнал об этом. Баралис и Кроп ищут его, чтобы наказать, — и хорошо, если они не замышляют чего-то худшего. Он изменил ход событий, пошел против естества... В этих краях за такое побивают камнями.

Каждому известно, что в мире есть явления, объяснить которые невозможно, но никто не любит о них говорить. Упомянуть о колдовстве — значит упомянуть о дьяволе. Грифт сто раз говорил это Джеку, а всякий знает, как опасно поминать дьявола. Но Джек почему-то не чувствовал себя таким уж страшным грешником. Иногда он мешкал в работе и не выказывал должного уважения мастеру Фраллиту — но разве это настолько грешно?

Облака то и дело закрывали солнце, погружая Джека в тень. Нет, он грешен — если не в поступках, то в мыслях. Он питает лютую ненависть к тому, кто зачал его, а потом бросил, — он желал бы видеть этого человека мертвым. Впервые Джек признался себе в собственных чувствах. Раньше он обманывал себя, притворяясь, будто ему нет никакого дела до того, кто был его отцом. Но после событий этого утра Джек почему-то перестал притворяться перед самим собой. Его мать, как известно, не была святой, но она не заслуживала, чтобы ее бросили, — ни она, ни Джек.

Ему казалось, что все это как-то связано: хлебы, мать и отец. Он старался нащупать эту связь, но она ускользала от него, а после совсем пропала.

Джек вернулся к суровой действительности. Ему предстояло решить, что делать: остаться в замке, рискуя подвергнуться гневу Баралиса и осуждению друзей, или уйти и попытать счастья где-то еще?

Быть может, потому, что тень сродни ночи, Джек склонился к тому, что уйдет. Если бы солнце светило, жизнь его, возможно, повернулась бы по-другому.

Приняв решение, Джек успокоился. Возможно, все к лучшему — теперь он совершит то, о чем только мечтал. Быстро, не оглядываясь назад, Джек двинулся к окружающей замок стене. Каждый шаг укреплял его решимость, и, выйдя за ворота, он обрел уверенность, что сделал правильный выбор.

Глава 3

Лорд Мейбор проснулся поздно и сразу почувствовал себя счастливым — естественно для человека, спасшегося от верной смерти. Была у него и другая причина для счастья: его дочь будет королевой.

Когда он станет королем — то есть не он, а его зять, — при харвеллском дворе произойдут большие перемены. В Обитаемых Землях неспокойно — проклятые вальдисские рыцари с их высокими идеалами и нетерпимостью к другим только и знают, что сеют смуту. Проиграв южные рынки Рорну, они стремятся закрепиться на севере. Он, Мейбор, этого не потерпит. Он слышал, что рыцари до смешного честны, а честность, как известно, в торговом деле черта опасная. За Бреном тоже нужен глаз да глаз: надо, пожалуй, заключить мирный договор кое с какими из северных держав, чтобы честолюбивый герцог выкинул из головы завоевательские планы. Да, Мейбору многое предстоит сделать, стоя за троном.

Он быстро оделся, осторожно обходя мертвого слугу. В это утро ему хотелось одеться как можно торжественнее, и он выбрал пышный наряд из густо-красного шелка. Кто знает — вдруг придется принимать чужестранных посланников. Не проходит ни дня без того, чтобы к воротам замка не явилась какая-нибудь значительная персона.

Мейбор чувствовал себя слегка виноватым за то, что позавчера вечером ударил дочь. Теперь, когда его будущее обеспечено он будет добрее к ней, и она постепенно смирится. Он купит ей подарок. Точно: купит ей красивый и баснословно дорогой подарок. Недавно Мейбор слышал о редком и необыкновенном драгоценном камне, привезенном из-за Сухих Степей, — звался тот камень «Иссльт». Говорили, будто он сияет собственным светом, будучи синим, как море, — в цвет глаз Меллиандры. Как раз то, что нужно. Мейбор не посчитается с расходами. Дочь получит этот камень, будь он хоть с кулак величиной. Мейбор сегодня же отдаст нужные распоряжения.

В то время как он любовался своей статной фигурой в зеркале, в дверь постучали.

— Войдите. — Мейбор удивился, увидев горничную дочери, Линии, и приосанился, предположив, что эта вострушка будет не прочь позабавиться с ним. — Чего тебе, красотка? — У девушки был испуганный вид. — Говори, не бойся — многие женщины предпочитают мужчин постарше, стыдиться тут нечего.

Линии вспыхнула под стать одеянию Мейбора.

— Я не за этим, ваша милость. — Линии помедлила и добавила, прищурив глаза: — Хотя мужчина вы необыкновенно красивый.

— Да, зеркало говорит мне об этом каждый день. Однако к делу. Говори, зачем пришла, а потом мы можем прилечь ненадолго, ежели ты не против.

— Я-то не против, ваша милость, но боюсь, что после моих слов вам самому не захочется.

— А что стряслось-то? Или госпоже Меллиандре надеть нечего? — Мейбор снисходительно улыбнулся. Женские заботы известны: либо гребенка пропала, либо медальон сломался, либо башмачок жмет.

— Госпожа Меллиандра пропала, — потупясь, сказала девушка.

Мейбор похолодел.

— Как пропала? Куда пропала?

Девушка, не глядя ему в глаза, нервно сплетала пальцы.

— Утром я вошла к ней, как обычно, а ее нет.

— Так, может, она вышла погулять или навестить подругу?

— Она мне сказала бы, ваша милость.

Мейбор в порыве гнева встряхнул девушку за хрупкие плечи.

— Уж нет ли у нее любовника?

— Нет, ваша милость, — дрожащим голосом ответила Линии.

— Если ты мне лжешь, я велю вырвать тебе язык.

— Да нет же, она невинна — я уверена.

Мейбор зашел с другой стороны:

— А ночь она провела в своей постели?

— Покрывало немного помято, ваша милость, но, по-моему, госпожа там не спала.

— Пойдем со мной! — Мейбор схватил Линии за руку и потащил в комнату Мелли. Баралис! Если этот демон и тут приложил руку, он умрет еще до исхода дня.

Входя к дочери, Мейбор уже кипел от гнева. Мелли исчезла бесследно. На глаза ему попался ларец слоновой кости, где она держала свои расхожие украшения. Ларец был пуст!

— Погляди, все ли ее платья на месте... Живо! — рявкнул Мейбор на Линии, а сам взял хрупкий ларец в руки, растерянно качая головой.

Горничная выбежала из гардеробной.

— Нет одного шерстяного платья и толстого дорожного плаща.

Мейбор обезумел. Что будет с дочерью? Тысяча опасностей подстерегает молодую девушку за стенами замка. Меллиандра не имеет никакого понятия о внешнем мире, ни малейшего. Она точно ягненок, которого гонят под нож.

— Черт! — Мейбор швырнул ларец, разбив его о стену. — Ведь она совсем еще дитя! — Глянув на осколки слоновой кости, он остыл и промолвил скорее себе, чем служанке: — Надо ее вернуть. Она не могла уйти далеко. А ты, — сказал он Линии, — молись, чтобы она нашлась, не то я тебя призову к ответу. Ты за ней недоглядела. — Линии тряслась с головы до пят. — Куда она могла пойти? Думай как следует, девушка.

— Понятия не имею, ваша милость.

Мейбор смерил девушку взглядом. Она была слишком глупа, чтобы что-то скрывать от него.

— Придешь ко мне нынче вечером, — распорядился он и выбежал прочь, не дожидаясь ее согласия.

Значит, дочь сбежала! Строптивая, упрямая девчонка, больше похожая на него, чем все его сыновья, самое дорогое его сокровище и самая крупная карта — сбежала из замка. Надо снарядить людей на ее розыски. Он вызовет сыновей, и они возглавят отряд. Найти ее в их интересах. Мейбор внезапно стал как вкопанный. Королева! Нельзя, чтобы королева узнала о побеге Меллиандры. Аринальда горда и способна отменить брак, ежели решит, что девица его не желает. Надо действовать осторожно. Он не станет оповещать гвардию — обойдется своими людьми.

Проносясь по замку, Мейбор встретил Баралисова дурака Кропа и отвесил ему насмешливо-учтивый поклон.

— Передай своему господину мои наилучшие пожелания, да смотри не забудь. — Мейбору в его несчастье осталось одно утешение: не только его планы сегодня потерпели крах.

— Выпей горячего сбитня. Тебе станет лучше. — Меган протянула Таулу чашу пряного дымящегося напитка, и Таул вспомнил, что раньше ему тоже давали питье, от которого становилось легче. Как же оно называлось?

— Лакус, — произнес он вслух.

Меган, недоуменно взглянув на него, спросила:

— Это место, откуда ты родом?

Таул улыбнулся и даже засмеялся, хотя и слабо.

— Нет, лакус — это напиток, которым когда-то поил меня один мудрый старец. Он говорил, что лакус излечивает почти все болезни.

— Жаль, что его нет у нас теперь. — Меган весело улыбнулась, блеснув зелеными глазами, и Таул впервые заметил, как она хороша.

— Отчего ты решила помочь мне? Проще было бы оставить меня умирать.

— Кто его знает? — пожала плечами Меган. — Мне и самой непонятно. Может, из-за твоих золотых волос. Тут у нас такие не часто встретишь. — Девушка казалась смущенной, и Таул не стал продолжать этот разговор. Сбитень немного облегчил боль в руках, и Таул стал припоминать, что с ним случилось.

— Какой это город?

— Рорн, какой же еще. Самый большой город на востоке.

Таул снисходительно улыбнулся гордости, с которой она это сказала. «Рорн, — подумал он. — Какая нелегкая занесла меня в Рорн?»

Меган, приведя молодого человека ночью в свою жалкую каморку, окружила его нежной заботой — вымыла, покормила, натерла целебными маслами и укутала в теплые одеяла.

Таул, чувствуя под одеялами голую кожу, догадался, что раздет донага. Меган, увидев, что он это понял, сверкнула улыбкой.

— Неужто ты такой скромник? — Таул на самом деле был стыдлив и хотел ей об этом сказать, но она перебила: — Я такое каждый день вижу, при моем-то занятии. — Вызывающе взглянув Таулу в глаза и не дождавшись ответа, Меган сказала: — Тебя это коробит.

— Не столько коробит, сколько вызывает жалость!

— Спасибо, только не нуждаюсь я в твоей жалости! — Меган поджала свои красивые губы и добавила с иронией: — Пожалеть следует скорее того, кого бросают умирать в темном переулке. — Но, сказав это, она тут же раскаялась. — Прости, Таул, я знаю, ты не хотел меня обидеть. — Она набросила на себя плащ. — Пойду куплю чего-нибудь поесть, и потом, тебе понадобится новая одежда. Старую я выкинула на улицу. Я скоро, не скучай. — Она взмахнула каштановыми локонами и исчезла.

Таул пригубил свое питье. Оно унимало боль и проясняло мысли. Он начал вспоминать, как оказался здесь. Он — рыцарь Вальдиса, посланный к мудрецу Бевлину, который, в свою очередь, отправил его разыскивать неизвестного мальчика. Память вернулась, нахлынув волной. Пять лет Таул разыскивал того, кто не имел ни имени, ни лица. Он вспомнил все города, где бывал, всех людей, с которыми говорил, все эти годы, истраченные по милости живущего в глуши старца.

Таул вспомнил и ночь, когда его взяли. Он пил в темной таверне, и на него напали четверо — они выволокли его наружу, избили и, окровавленного, заковали в цепи. Цепи привели Таула в неистовство, но это были еще пустяки по сравнению с теми муками, когда его начали пытать. Таул содрогнулся. О пытках он вспоминать не хотел. Ему без конца задавали вопрос, ответить на который было не в его власти: «Кто тот мальчик, которого ты ищешь?» Вопрос повторялся снова и снова, а Таул не мог ответить на него.

Сколько же он пробыл в цепях? Зачем они его выпустили? Он ведь не сказал им того, что им хотелось знать, — он просто не мог. Зачем тогда его освобождать?

Таул вспомнил тучного человека — тот часто глядел, затаившись в темном углу, как Таула пытают. От толстяка пахло тонкими духами, и голос у него был властный. Это он был виновником всех мучений Таула. По его приказу, стало быть, Таула и выпустили. Сколько же его продержали в тюрьме? Сколько времени он потерял?

Было еще что-то, что следовало вспомнить, — что-то, укрытое еще глубже. Он напряг память — и воспоминание вернулось к нему, ясное до дурноты, несущее с собой знакомое отчаяние. Теперь Таул полностью стал самим собой. Воспоминания были его бременем, и он так свыкся с их тяжестью, что без них чувствовал себя невесомым. Они определяли, кто он есть и кем должен стать.

Стояло жаркое лето — в том году ему сравнялось тринадцать. Комары кишели над болотами, словно дым большого пожара, и весь мир полнился их жужжанием. Вылезать на солнце можно было только ранним утром. Таул шел по тропке через болота ко все сужающемуся оконцу, где он удил рыбу, пристраивая удочку между двух камней. В тот день он не находил себе покоя. Вместо обычных мечтаний о подвигах и славе его осаждало видение страдающей матери.

Роды шли не так, как следует. Повитуха разломила пополам свечи, прежде чем зажечь их, и Таул, как всякий житель Великих Болот, знал, что это означает. Да ему и не нужен был этот обряд, чтобы понять то, что он видел сам: мать умирает. Слишком долго она мучилась, слишком жарко было в доме. Он полночи не спал, ворочаясь в мокрых от пота простынях. Дыхание матери притягивало комаров, а запах мочи — мух.

Он устыдился чувства облегчения, когда наконец настало утро и он получил повод уйти из дома. Повитухе нужно было заплатить, чем бы ни кончились роды, а расплатиться их семья могла только рыбой. Сестренок Таул не взял с собой: они были слишком малы, чтобы идти в такую даль, притом ему хотелось побыть одному. Рыба клевала неохотно, и только к полудню он наловил сколько требовалось: три для повитухи, две для матери, по одной себе и сестренкам и еще одну на случай, если родится ребенок. А отец пускай сам для себя постарается.

Повитуха встретила его у двери.

— Она слишком слаба, чтобы разродиться. Решай — должна ли я взрезать ее, чтобы спасти хотя бы ребенка?

Таул грохнул кулаком о стену, и боль выдернула его из воспоминаний. Почему повитуха так поступила? Как могла она отдать судьбу матери в его руки? Предоставить решать ему, мальчишке тринадцати лет? Боль Таула сгустилась в гнев. Где тогда таскался его отец, никчемный пьяница? А вместе с гневом пришло облегчение. Гнев всегда помогал Таулу справиться с собой. Если не думать о том, что случилось позже — много позже, — можно обрести какое-то душевное равновесие.

Меган влетел в комнату, развеяв своей веселостью мрачные мысли.

— Вот и я. Быстро, правда? Чего я только не накупила. — Она принесла целую охапку свертков. — Тут у меня горячий пирог с угрями, гусиная печенка в желе и даже свежие фиги! — Она распаковала все эти лакомства, ожидая от Таула подобающего восхищения. Он улыбался, одобряя ее выбор. Он был рад, что она пришла. Ее присутствие отгоняло демонов.

— Пару фиг я, пожалуй, съем, а вот на угрей не отважусь. — Сказав это, он тут же пожалел о своих словах: радость на лице Меган сменилась разочарованием. Таул поспешно добавил: — Зато попробую печенки.

— Вот и хорошо, Таул, — заулыбалась Меган, — ведь я купила ее специально для тебя. А пирог я сама съем. Ой, чуть не забыла! Я и одежду тебе достала. — Она развернула самый большой из свертков. — Вещи не новые, ты уж не обессудь, но крепкие. Гляди. — Она извлекла на свет канареечно-желтый камзол и пару полосатых штанов. — Еще плащ — настоящая козья шерсть, пощупай.

Таул одобрил качество шерсти и был вознагражден сиянием зеленых глаз.

Когда они поели, Меган налила им по стакану сидра медового цвета.

— Как только на северо-западе началась война, несторский сидр стало очень трудно доставать. Да и подорожал он чуть не втрое.

Таул попробовал золотистый напиток, оценив его тонкий вкус, В голове слегка зашумело.

— Пожалуй, тебе завтра надо будет выйти подышать воздухом. Между прочим, завтра у нас парад — будет на что поглядеть. Тут тебе и песни, и пляски, и жонглеры из самого Исро.

Таул кивнул, хотя и не знал, хватит ли у него сил выйти.

Меган, окинув его задумчивым взглядом, ушла в дальний угол, чтобы переодеться. Пока она это делала, Таул изо всех сил старался смотреть в сторону, как подобает рыцарю. Кожа Меган золотилась в полумраке, как персик, помимо воли притягивая взгляд.

— Да ты смотри, если хочешь. Я не против.

Таул густо покраснел:

— Прости меня, пожалуйста.

Меган шагнула к нему уже без улыбки, обнаженная и прекрасная в мягком свете.

— Я не привыкла к учтивости, Таул, и благодарю тебя за нее. — Опустившись рядом на колени, она поцеловала его в губы.

— Не думаю, что в нынешнем моем состоянии способен доставить даме хоть какое-то удовольствие.

— Зато дама сможет доставить удовольствие тебе. — С нежной улыбкой Меган откинула одеяло и склонилась над Таулом. Давно уснувшее желание вернулось к нему, неся с собой желанное бездумье. Любовь — это забвение, и совокупления с незнакомкой у догорающего огня довольно, чтобы на время облегчить боль.

Мелли начинала жалеть о том, что покинула замок. Поначалу все казалось ей захватывающим дух приключением — надо было выбраться за стену, прикрыв лицо капюшоном, чтобы стража не узнала ее. Но холод быстро заставил ее ощутить свою неготовность к жизни вне дома. Ночевала она под стеной замка, решив не снимать комнату в городской таверне — там ее могли узнать, да и денег у нее не было.

Мелли чувствовала себя невыразимо несчастной. Она проголодалась, замерзла и почему-то промокла, хотя дождя и не было. Съесть бы сейчас чего-нибудь горячего да выпить сбитня, чтобы успокоить ноющие кости. Ночевать под открытым небом на голой земле оказалось крайне неприятно. Голод наконец одержал верх над осторожностью, и она направилась в городок.

Харвелл за пределами замка представлял собой небольшое местечко, и большинство его жителей зарабатывали на жизнь благодаря сотням придворных, а также тысячам слуг и солдат, обитающих в замке. Городок помещался всего в полулиге к западу от замка — приятный на вид, с чистенькими деревянными домами.

Мелли не раз бывала здесь, чтобы купить ленты или букетики. Купить! Ей никогда не разрешалось платить за что-то самой.

«Запишите на счет лорда Мейбора», — говорила она лавочникам, и те позволяли ей выбирать что душе угодно. Мелли вдруг остановилась. Ну конечно! И как она не подумала об этом раньше? Сейчас она пойдет и купит все, что ей необходимо, а расплачиваться предоставит отцу. Отлично — отец сам оплатит ее побег. Мелли невольно заулыбалась, представив, как он взбесится, получив счет.

Дальше она шагала уже более легкой походкой, составляя в уме список всего, что ей понадобится. Во-первых, съестное. В городке была маленькая булочная, где продавались горячие пирожки и рогалики. Можно взять также сидра, а то и пирожное с кремом.

Мелли замедлила шаг. Нет, она не на увеселительную прогулку собралась. Она бежит от всего, что ей знакомо, направляясь в город, лежащий за халькской линией фронта.

Она вдохнула холодный воздух раннего утра, чувствуя себя одинокой и напуганной. На нее упала тень, и она увидела в небе серого лебедя. Благородная птица летела зимовать на юг. Это был знак. Серый лебедь изображался на их фамильном гербе. Мелли решительно нахмурила гладкий лоб: разве она не дочь лорда Мейбора? «Смелость и решимость» — так звучит их девиз, и она станет первой женщиной, которая докажет его верность. Она вошла в город, решив, что все-таки купит пирожное с кремом.

Час спустя Мелли, сытно поев, занялась приобретением дорожных припасов.

— Мой брат Кедрак заверил меня, — заявила она, разглядывая товары, — что вы сможете предоставить ему все необходимое для охоты. Он просил меня обратиться именно к... — Мелли попыталась вспомнить имя, стоящее на вывеске.

— К мастеру Трауту, ваша милость.

— Да, к мастеру Трауту. Вы ведь знаете, что нужно брату?

— Ну, это зависит от того, куда и насколько он собрался.

— Он едет на запад, — наудачу сказала Мелли.

— На запад, ваша милость? На западе нет охоты в это время года.

Мелли решила изменить тактику:

— Я, право же, не знаю, мастер Траут, есть там охота или нет. Я только исполняю поручение брата. Если у вас нет того, что ему надобно, я пойду в другое место. — И она сделала вид, что уходит.

— Постойте, ваша милость. Я вам все найду, что нужно. Может, он на рыбную ловлю отправляется? Есть у него хорошее удилище?

— Есть, мастер Траут. Но поторопитесь, прошу вас! — Мелли смотрела, как хозяин укладывает в мешок какие-то диковинные сухие припасы. Потом он прошел на зады, вернувшись с Флягой и кухонной посудой.

— Одеяла нужны?

— Да, и хороший теплый плащ. — Мелли уже убедилась, что одного плаща недостаточно.

— Насколько я знаю лорда Кедрака, он и табачку захочет пожевать. Положить жестяночку?

— Будьте так любезны. — Мелли стало одолевать нетерпение. Все это длилось дольше, чем она ожидала. Наконец лавочник подал ей мешок.

— Тяжеловато для вас, госпожа. Позвать мальчишку, чтобы снес его в замок?

— Не нужно, мастер Траут. У меня на улице свой слуга. Лорд Мейбор оплатит покупки.

— Разумеется, ваша милость. Всего вам наилучшего.

Меллиандра вынесла тяжелый мешок наружу и тут же облачилась в плотный плащ, решив по наитию не выбрасывать старый — он не так уж много весит, а ночи стоят холодные. Потом направилась к гостинице. Обременять отцовский кредит покупкой лошади она не решалась — лошадь придется купить на свои драгоценности.

Простояв у гостиницы несколько минут, она увидела мальчика, ведущего почтенного возраста клячу. Это было не то, к чему привыкла Мелли, но ей приходилось спешить.

— Мальчик, сколько хочешь за свою лошадь? Мальчишка посмотрел на нее с хитрецой.

— Знали б вы, до чего эта лошадка крепкая да быстрая, госпожа!

— Я тебя об этом не спрашиваю. Я спрашиваю: сколько? Мелли нервно посмотрела по сторонам: солнце поднималось все выше, и утро было почти на исходе.

— Да уж не меньше двух золотых.

Мелли знала, что это безбожно дорого за такую клячу, однако все же выудила из кошелька золотой браслет, повернувшись к мальчишке спиной.

— Вот, возьми.

Его лицо тут же перекосила гримаса жадности.

— В самый раз будет. В самый раз. — Он отдал Мелли уздечку и с недобрым прищуром посмотрел ей вслед.

Мелли потрепала лошадь по морде.

— А как тебя звать, я и не спросила — правда, малыш? Нам еще и седло понадобится. — Она обвила коня руками, прижавшись головой к его боку. — И что только с нами будет?

Баралис не обратил внимания на вошедшего Кропа, но вынужден был оглянуться, когда слуга громко кашлянул.

— Чего тебе, дубина стоеросовая? Парень нашелся?

— Нет, ваша милость, но я знаю, что в замке его нету.

— Откуда ты это взял?

— Один стражник видел рано утром, как он ушел — в лес будто бы.

— В лес, говоришь? — Баралис призадумался. — Ступай и вели страже прочесать этот лес — а мне надо подумать.

Кроп замялся.

— Тут еще одно, ваша милость.

— Тебе что сказано, болван? Пошел прочь.

— Иду, только вам, поди, приятно будет, что лорд Мейбор вам поклон передает.

— Что-что? — вскочил Баралис.

— Поклон он вам шлет. Наверное, за то вино, что вы ему послали вчера вечером.

— Ты хочешь сказать, что вот только сейчас видел лорда Мейбора в замке?

— Да, господин, пару часов назад. И уж так-то милостиво он мне улыбнулся.

— Выйди вон. — В голосе Баралиса звучала холодная угроза, и слуга не замедлил выполнить приказ.

Баралис в ярости заметался по комнате, рассеянно потирая ноющие руки. В чем дело? Баралис знал наверняка, что лорд каждый раз выпивает на ночь бокал вина. Должно быть, Мейбор обнаружил яд, но как? Ведь тот не имеет ни запаха, ни вкуса. Мейбору дьявольски повезло!

Баралис приказал себе успокоиться. Голова должна быть ясной — сегодня ему предстоит решить несколько задач. Нельзя допустить, чтобы намеченная помолвка состоялась. Если не удалось предотвратить ее, убив Мейбора, следует обратить свой взор к его дочери — прелестной Меллиандре. Девушку придется устранить. Возможно, даже собственной рукой. Баралис затрепетал в предвкушении: приятно будет лишить жизни столь прекрасное создание — быть может, даже позабавившись с ней сперва — Баралис находил, что женщины становятся привлекательнее, когда их глаза полны ужаса.

Оставался еще ученик пекаря... Итак, Джек ушел в лес, надеясь, безусловно, укрыться в густых зарослях. Глуп же этот мальчишка если думает спрятаться от него, Баралиса. Есть способы, с помощью которых человек может проникнуть и в самую густую чащу. Баралис поднял стенной ковер и прошел в свой кабинет.

Он бережно взял в руки птицу, стараясь не повредить ее перышки. Он успокоил ее — и она, хотя и трепетала в его руках, не пыталась улететь. Баралис погладил голубя по головке, и тот тихо заворковал. Теперь предстояло изменить природу птицы.

Баралис решил отыскать Джека сам. Возможно, солдаты и найдут беглеца, но лишние предосторожности никогда не помешают. На замковую стражу он не слишком полагался — эти безмозглые болваны могут много дней подряд прочесывать густые леса, почти со всех сторон окружавшие замок, и все равно проворонить добычу. А у Баралиса есть другие дела, поэтому он пошлет вместо себя заместителя.

Голубь — кто лучше него выследит человека в глубине леса?

С этой целью Баралис преобразует его, внедрив в него свои желания и подавив естественные склонности. Баралис не раз уже проделывал подобное с птицами, кошками и мышами. Для этой непростой задачи требовалась двойня: детеныши, родившиеся из одного яйца. Баралис, как и подобало мастеру, умел способствовать рождению таких двойняшек и всегда имел под рукой небольшой запас существ, схожих друг с другом во всем.

Погрузив первого голубя в неспокойный сон, Баралис налил в миску чистой воды и точным движением вскрыл грудь второму. Кровь потекла в миску. Стиснув пальцами еще бьющееся сердце, Баралис произнес заклинание. Потом поднес сердце ко рту и проглотил, связав себя с жертвой. Он окунул первого голубя в кровавую воду, и серовато-белые перышки птицы порозовели. Баралис обтер голубя мягкой тканью и велел ему проснуться. Тот открыл глаза и встрепенулся, готовый отправиться в путь.

Баралис вынес его из кабинета и выпустил в окно. Голубь быстро улетел прочь — он полностью подчинялся Баралису.

Маг порадовался, что покончил с этим малоприятным делом — Баралис не питал вкуса к сырым голубиным сердцам. «Хорошо еще, что они невелики», — мрачно подумал он.

Настала пора узнать, какую пакость готовит Мейбор. Лорд уж непременно выдумает способ отомстить за покушение на свою жизнь. «Пусть попробует, — думал Баралис, спускаясь в подвал, — врасплох он меня не застанет».

Вскоре Баралис уже стоял в темноте по ту сторону апартаментов Мейбора, с большим интересом слушая разговор отца с сыном.

— Она только утром была в городке, отец.

— Кто ее там видел? — тихо и напряженно спросил Мейбор.

— Да много народу. Она даже купила себе припасы в дорогу.

— Какие еще припасы? У нее нет денег на покупки.

— Она ни за что и не платила. Лавочник вручил мне счет. Сказала, что расплатитесь вы.

— Вот хитрая девчонка. Что же она купила?

— Много всего — будто бы для рыбной ловли.

— Для рыбной ловли! — изумленно повторил Мейбор.

— Да, а потом видели, как она пошла на восток, ведя в поводу лошадь.

— Проклятие! Ее надо найти, Кедрак. Отбери своих лучших людей и возьми с них клятву молчать. Я не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, особенно королева. Говори всем, кто спросит, что Меллиандра лежит в горячке.

Губы Баралиса сложились в благостную улыбку. Значит, его голубок не единственная птичка, улетевшая на волю. Меллиандра потрудилась за него. Пока ее не найдут, помолвка не состоится. Более того, с восторгом заключил Баралис: если королева узнает о позорном поступке дочери Мейбора, она, возможно, и вовсе отменит свадьбу. Баралис почти радовался тому, что Мейбор остался жив. Славно будет поглядеть, как рухнут планы блестящего лорда.

Уверенность Джека быстро таяла. Он промок, замерз и заблудился. Он всего лишь ученик пекаря и не рожден для приключений. Герои никогда не забывали запастись теплой одеждой, в крайнем случае убивали какого-нибудь зверя и набрасывали на себя его шкуру. А у него даже ножа с собой нет.

Судя по пасмурному небу, уже настал полдень. В это время Джек всегда замешивал тесто для сдобы. Сдоба выпекалась для благородных господ, и в тесто щедро добавлялись мед и сироп, масло и сладкая брага, ароматные фрукты и специи. Состав теста зависел от сезона, наличия припасов и моды, принятой на юге: то, что вчера ели в Рорне, назавтра ели в Королевствах.

Джек любил печь сдобу. С ней в отличие от простого хлеба можно было не спешить — и Джек, подолгу меся тесто, предавался мечтам. Если же он отмерял продукты не слишком тщательно и плюшки выходили неудачными, Джек всегда мог отвести от себя удар, сказав, что пробовал новый рецепт: в случае, когда проба удавалась, похвалы всегда пожинал мастер.

В это время, во второй половине дня, на кухне тепло, кипит работа, У огня греется эль, а на плите — суп. Остается промыть и отмерить дрожжи — и дневные труды Джека заканчиваются.

Может, подавальщица Финдра, если повезет, улыбнется ему и пригласит за ужином сесть рядом с собой.

Всему этому теперь конец. Он лишился всего, что имел, всех, кого знал. А что его толкнуло на это? Минутное безумие и сто шестьдесят хлебов.

Впервые в жизни Джек оказался по-настоящему одинок. То, что случилось утром, отделило его от людей. Если он доберется до другого города и станет пекарем там, с ним может повториться то же самое. И если при этом окажутся люди, он погиб. Но есть ли у него выход? Он пекарь и больше ничего делать не умеет. Попутешествует немного и устроится где будет возможно. Джек прибавил шагу, стараясь выбраться из леса.

Харвеллские леса поначалу не казались особенно густыми, но не успевал путник спохватиться, как оказывался в глухой чащобе. Деревья стояли стеной, и даже сквозь поредевшую осеннюю листву свет проходил с трудом. Каждый шаг, к тревоге Джека, сопровождался шумом: хворост трещал под ногами, нарушая заповедную лесную тишь.

Запахи поздней осени стояли вокруг: стынущей земли, гниющих листьев, сырой коры, и легкий ветер нес с собой предчувствие дождя.

Джеку становилось не по себе от пьянящих запахов и стены леса вокруг. По его прикидке, он прошел не больше лиги; он не Думал, что лес окажется таким густым.

Кожаные сандалии промокли от росы, и он был слишком Легко одет для такой погоды. Джек боялся. Память о тех хлебах преследовала его. Помнилась тошнота и еще — чувство, будто череп вот-вот лопнет. Это было колдовство, а всякий ребенок знает, что колдовство — злое дело, которым в старину занимались язычники. Сам Борк проклял колдовство. Джек судорожно вздохнул. Он не хотел быть побитым камнями, как еретик, или носить клеймо отщепенца.

Лесной воздух наполнял легкие, проникая в кровь. Джек стал успокаиваться, а со спокойствием к нему пришла и решимость.

Он и без того отщепенец. В замке все знали, что он безотцовщина, а его мать считали шлюхой. Люди, в общем, были добры к нему, но, стоило ему повернуться спиной или совершить какой-то проступок, перешептывания возобновлялись, в замке он навсегда остался бы ублюдком. Покинув замок, он оставил позади и свой позор. У него появилась надежда. Он будет печь хлеб в другом городе, и никогда ему не придется прикусывать язык или удерживать руку, заслышав чей-то шепоток. Он начнет новую жизнь, где никто не будет знать, что у него нет ни семьи, ни корней. Узнать что-то о происхождении матери — несбыточная мечта: ему даже ухватиться не за что. Лучше ух начать все заново, позабыв о своих детских фантазиях.

Воспрянув духом, Джек зашагал дальше. Между стволами наметилось что-то вроде тропинки, и Джек вверился ей.

Немного времени спустя он услышал женский голос, кричащий:

— На помощь! На помощь!

Джек без колебаний устремился на крик и очутился на просеке. Впереди какой-то мальчишка наскакивал с ножом на женщину. Не теряя времени, Джек поспешил ей на помощь. Мальчишка тут же бросился в лес. Джек побежал было за ним, но тот мигом исчез из виду. Повернувшись к женщине, Джек увидел перед собой совсем юную девушку.

— Вы ранены, госпожа? — спросил он, подойдя к ней.

— Не беспокойтесь, прошу вас, это только царапина.

Нож порезал ей запястье.

— Пожалуйста, позвольте мне помочь вам. Не такая уж это царапина.

— Не в ране дело, — холодно ответила девушка. — У меня отобрали кошелек.

— Вам следует вернуться в город, госпожа, и уведомить королевскую стражу. Они поймают этого парня.

Девушка восприняла его слова без особого внимания.

— Хорошо еще, что он не забрал обратно свою лошадь и оставил мне припасы. — При девушке был большой дерюжный мешок.

— Госпожа, вы должны немедля вернуться в Харвелл и заняться своей раной.

Девушка, подумав немного, ответила:

— Я никогда не вернусь в Харвелл. — Голос у нее был сильный и звонкий, и, несмотря на ее грубый плащ, Джек видел, что она знатного происхождения.

— Куда же вы держите путь?

— Вы задаете слишком много вопросов. Мне пора. — Девушка взвалила мешок на спину лошади и направилась на восток. Джеку не хотелось отпускать ее.

— Мне тоже на восток, — сказал он, подумав, что с тем же успехом может отправиться и туда.

— Я пойду одна. — Холодность ее тона смутила Джека, но он не сдался.

— В другой раз у вас и лошадь отнимут.

Девушка заколебалась, бросив быстрый взгляд синих глаз на лошадь и свои пожитки.

— Хорошо, можете проводить меня немного, пока мы не отойдем подальше от города и замка.

Некоторое время они шли молча — девушка посасывала ранку на запястье, чтобы унять кровь. Потом, к удивлению Джека, сказала:

— Пожалуй, лучше будет сойти с дороги.

Он как раз думал о том же — но что ее-то побудило это предложить? Однако ее тон не допускал вопросов.

Они сошли в лес, и Джек попытался найти тропинку, идущую вдоль дороги, но не слишком близко к ней. Клонящееся к закату солнце, пробившись между стволами, осветило лицо девушки. Джек никогда еще не видел такой чистой нежной кожи и таких больших глаз. Образ подавальщицы Финдры, доселе служившей Джеку мерилом женской прелести, утратил часть своего очарования. Теперь Джек приобщился к более уточненной, более величественной красоте — и более недоступной, чем все женщины, которых он ранее знал.

Джека обуяла робость. Никогда еще собственные ноги не казались ему такими длинными и неуклюжими. Он опасался наступить на что-нибудь и растянуться или попасть ногой в кроличью нору. Волосы тоже пришли в полный беспорядок и падали ему на глаза при каждом четвертом шаге — он нарочно считал шаги. А в довершение всего у него отнялся язык. Ум наряду с ним тоже отказывался служить и предлагал лишь самые глупые темы для разговора. Как будто этой девушке с тонким профилем и кожей, белой, как свежезамешенное тесто, интересно будет слушать про подагру мастера Фраллита!

Он покосился на нее — что-то в ней затрагивало его душу, Понемногу он стал понимать, что это — отражения его собственных чувств. Она тоже боялась и пыталась скрыть это. Джек решился заговорить, не считаясь с риском выставить себя дураком.

— Как вас зовут? — робко спросил он.

— А вас? — мигом выпалила она. Джек не сдержал улыбки.

— Меня Джеком.

Девушка назвать себя не спешила, и Джек спросил, как звать ее лошадь.

— У нее нет имени. То есть оно есть, но я его не знаю.

То, что она не знает, как зовут собственную лошадь, позабавило Джека, и он впервые за день засмеялся. От этого на душе у него сразу полегчало.

— Я только сегодня ее купила, — объяснила, смягчившись, девушка. — Если вы находите, что это так смешно, придумайте имя сами.

Джеку это предложение понравилось, и он стал думать.

— Может, Серебряный? Я сейчас увидел тополь, вот и подумал...

Теперь настал черед девушки посмеяться.

— Да какой же он Серебряный — он ведь гнедой!

Джек почувствовал себя полным дураком. Серебряный — надо же брякнуть такое! Попробовав найти умный ответ и не найдя такого, он попытался хотя бы лицо сделать не слишком глупым.

После недолгого молчания девушка сказала:

— Меня зовут Мелли. Теперь ты знаешь мое имя, но прошу тебя, ничего больше не спрашивай.

Джек склонил голову в знак согласия. Он видел, что она знатная девица, — стало быть, это не полное ее имя. У знатных дам имена длинные и красивые. Однако он порадовался, что она назвала ему хотя бы короткое имя, и эта радость на время помогла ему забыть то, что случилось утром.

Солнце понемногу опускалось за деревья, и небо темнело. Лес, уже затихший перед зимой, погружался в великий ночной покой. Джек и Мелли признались друг другу, что проголодались. День был на исходе, и они решили остановиться на ночлег. Все это время они шли по оленьей тропе, ведущей на юго-восток, и отдалились на несколько лиг к югу от Харвеллской восточной дороги.

Мелли бесцеремонно вывалила на землю содержимое своего мешка. Обнаружился большой запас весьма неаппетитного вяленого мяса и несколько свертков с сухарями. Были также две жестянки, одна запечатанная воском. Мелли открыла их: в одной оказался жевательный табак, в другой, к ее ужасу, — живые черви.

— Фу! — Она отшвырнула жестянку от себя, совершив этим роковую ошибку, — черви тут же расползлись повсюду, забравшись и в драгоценные припасы. Джек принялся вытряхивать их из еды, посуды и одеял. Потом, отойдя на несколько ярдов, прислонился к дереву и стал жевать кусок вяленой свинины.

— Как ты можешь есть мясо, по которому ползали черви? — с гримасой отвращения спросила Мелли, раздраженная его неприхотливостью.

— Другого-то ничего нет.

Этот ответ ничуть не устроил Мелли, и она разъярилась. С чего это мастеру Трауту вздумалось подсунуть ей червей?

— А вы, никак, порыбачить собрались? — продолжал Джек. — Что-то не похожи вы на рыболова.

— О чем ты толкуешь?

— Червяки — ведь это наживка. Да и табак, если подумать, вы вряд ли любите жевать.

Мелли понимала любопытство Джека, но не собиралась ему исповедоваться. Однако ее радовало, что она теперь не одна: напавший на нее мальчишка очень ее напугал.

В первый раз она рассмотрела своего спутника как следует. Высок, слегка худощав, с каштановыми, постоянно падающими на лоб волосами. Руки у него большие и мозолистые — сильные руки, привычные к тяжелой работе. Довольно привлекательный юноша и, безусловно, храбрый: бросился ей на помощь, не думая о себе. Известно, что на восточной дороге пошаливают разбойники, — другой на его месте пустился бы наутек, услышав шум. Откуда он мог знать, что поблизости нет засады? Высылать вперед ребенка — обычный разбойничий прием.

Мелли заметила еще, что Джек одет совсем не по погоде, — на нем даже плаща не было. Мелли решила отдать ему свой собственный, из овечьей шерсти, оставив себе тот, что потеплее.

— Вот, возьми.

Джек принял плащ с благодарностью, и Мелли сразу стало совестно за то, что она оставила себе более теплый.

Она принудила себя погрызть сухарей, от которых ей сразу захотелось пить. Фляга, конечно, оказалась пустой. Джек вызвался поискать ручей, но ей не хотелось оставаться одной. Вот почему по воду они отправились вместе, прихватив и лошадь.

Идя через лес, они не разговаривали, и Мелли это молчание вполне устраивало. Отец, наверное, уже ищет ее — Мелли его почти жалела. Как стыдно ему будет признаться королеве, что его дочь сбежала!

Мелли любила отца. За его грозным обликом скрывалась доброта, и он всегда ее баловал — но сейчас Мелли приходилось думать в первую очередь о себе. Нет, она не жалела о своем побеге — а теперь, неожиданно обретя товарища, даже и бояться перестала.

Джек, поймав ее взгляд, ласково улыбнулся. В нем чувствовались сила и доброта. Мелли сдержала желание дотронуться до него, как бы случайно коснуться рукой его руки. Что за глупости — это из-за напряженного дня в голову лезут такие мысли. Он простой работник — да еще и заносчивый к тому же. Нарочно выставил ее дурой из-за этих червяков. Негодование, смешанное с боязнью все-таки не выдержать, коснуться его, побудило Мелли ринуться вперед.

Ей хорошо было в лесу. В воздухе чувствовалась близость мороза, и деревья, красиво прорисованные на фоне темного неба, простирали вверх голые ветви в терпеливом ожидании весны. Вот в вышине мелькнуло что-то белое — и на ветку опустилась птица. Мелли остановилась, внезапно пожалев, что оторвалась от Джека. Когда он поравнялся с ней, она сказала, указав вверх:

— А я и не знала, что голуби летают ночью.

«Так-так, — подумал Баралис, — события принимают интересный оборот. Мой умница голубок нашел не одного беглеца, а сразу двух». Баралис видел все, что проходило перед глазами птицы, и теперь смотрел, как двое спускаются к мелкому ручью. Уже почти стемнело, и луна отражалась в медленно струящейся воде.

Он видел все, что ему требовалось. Ночью эта парочка дальше не пойдет, а завтра он их схватит. Спешить незачем — голубь выследит их повсюду. Он разрешил птице уснуть и, покидая ее, ощутил, что голубь продрог и проголодался.

Глава 4

Лорд Мейбор лежал в постели с горничной своей дочери Линни. Телесные утехи, однако, не принесли ему желанного облегчения. Все его терпеливо взлелеянные планы рухнут, если он не найдет дочь.

С раннего возраста перед Мейбором стояли две цели: земля и власть. Родился он вторым сыном мелкопоместного дворянина. Отец его, не разделявший мнения, что землю следует делить поровну между сыновьями, все свои владения оставил старшему брату Мейбора, Рескору.

Мейбор выжидал, старательно скрывая обиду под маской братской преданности. И однажды ему представился случай. Весной выпал обильный снег, оба брата выехали на поиски оставшихся на пастбище овец. Мейбор знал те места хорошо, а Рескор — нет. Мейбор предложил поглядеть, нет ли овец за небольшим холмиком впереди, и Рескор поскакал туда. Вскоре донесся ужасающий треск — это лед проломился на заметенном снегом озерце. Мейбор слышал, как брат зовет на помощь, услышал полный ужаса визг его лошади — и повернул в усадьбу, ни разу не оглянувшись назад.

Когда снег стаял, трупы Рескора и его лошади нашли в небольшом озерце. Все решили, что Рескор его просто не заметил под снегом и выехал на некрепкий лед. Мейбор унаследовал земли после брата. Но ему хотелось большего.

Взоры Мейбора устремились на восток с его обильными урожаями и более мягким климатом. Он женился на единственной дочери крупного восточного лорда. Руководил им, без сомнения, голый расчет, ибо девушка была слаба умом и родилась с обрубком на месте правой руки. Какое-то время спустя Мейбор без труда убедил тестя, что его дочери взбрело в голову броситься вниз с высокой башни. Тестя, как и Мейбора, эта смерть только порадовала, а Мейбор стал законным наследником тестя, ибо в недолгом браке у него родился сын. Через пять лет тесть умер, и Мейбор вступил во владение огромными территориями плодородных земель к западу от реки Нестор.

Не прошло и месяца со смерти тестя, как Мейбор женился вторично. В выборе новой супруги им опять-таки руководило не сердце — девица не отличалась ни красотой, ни изяществом, но земли ее отца граничили с землями Мейбора. У жены, правда имелся брат, которому предстояло унаследовать эти земли, — болезненный отрок восьми зим от роду. Немного времени спустя мальчик схватил смертельную простуду, катаясь верхом с Мейбором, и вскорости умер.

Мейбор стал крупнейшим на востоке землевладельцем. Его вторая жена со временем умерла своей смертью, подарив ему еще двух сыновей и дочь. Но муж никогда не любил ее.

Мейбор начал скупать окрестные земли — действовал он напористо, и, если хозяева не желали продавать, он принуждал их к этому. Он нанимал людей — те поджигали поля и амбары, выпускали на волю скот и строили дамбы, отрезающие воду от земель непокорных. Землевладельцам оставалось лишь сдаться — и Мейбор приумножал свои владения.

Вскоре он убедился, что одних земель ему недостаточно. Ему нужна была власть. Он жаждал стать важным вельможей, иметь доступ к уху великих мира сего. Ему удалось снискать расположение короля. Но Мейбор желал взойти еще выше — стать королевским тестем. Меллиандра была ему необходима: в ее руках, и только в ее, находился ключ от тронного зала.

Потеряв интерес к лежащей рядом девице, Мейбор велел ей уйти. Она оказалась горячей бабенкой, и в другое время он не преминул бы насладиться ею еще раз, но бегство дочери занимало все его мысли, и тревога притупляла желание.

Ломая голову над тем, куда могла податься Мелли, он вспомнил, что у его второй жены была родня в Аннисе. Он от души надеялся, что Мелли направилась все-таки не туда: путь в Аннис лежал через поля сражений и халькские земли. Враги будут рады заполучить его дочь: они надругаются над ней, а после растерзают на части. Мейбор трясущимися руками нацедил себе бокал красного вина. Прежде чем опрокинуть в себя содержимое, он сделал то, чего не делал уже лет тридцать: вознес безмолвную молитву Борку, моля его сохранить Мелли.

Тавалиск с удовольствием завтракал почками ягненка, смакуя пикантный вкус крови и мочи.

Нынче в городе Рорне особый день. У всех горожан праздник, и вскоре они запрудят улицы, чтобы поглядеть на процессию. В этот день около двух тысяч лет назад легендарный герой Кесмонт основал город. По преданию, Кесмонта преследовали враги, и он ушел от них лишь благодаря резвости своего скакуна. Несчастный конь мчался так быстро, что в конце концов пал под седоком. Герой, терзаемый угрызениями совести, вырыл для своей любимой кобылы глубокую могилу и со слезами на глазах поклялся заложить большой город рядом с местом ее последнего упокоения. Город в честь своей лошади он назвал Рорн.

Тавалиск, досконально изучивший жизнь Кесмонта, считал его глупым и сентиментальным. Поговаривали, что герой заложил еще один город, назвав его в честь своей матери. К несчастью, тот город обретался в опасной близости от Великих Болот — с годами он погрузился в трясину и исчез без следа. Пусть Кесмонт мастерски владел мечом, думал Тавалиск, — здравого смысла ему явно недоставало.

Ловко подцепив однозубой вилкой очередную почку, Тавалиск поднес ее к толстогубому мокрому рту. Сегодня у него много дел, помимо участия в шествии. Ночью он получил чрезвычайно интересные сведения.

Гамил, его секретарь, вручил ему письмо — весьма любопытное послание, — доложив, что оно перехвачено бренскими шпионами Тавалиска. Письмо было от выскочки Баралиса, адресовалось же оно герцогу Бренскому. Говорилось в нем о предполагаемом браке между Катериной Бренской, дочерью герцога, и принцем Кайлоком. Итак, Баралис желает союза между Четырьмя Королевствами и Бреном. Эта ситуация требует неусыпного наблюдения. Больше всего на свете Тавалиск не любил, когда другие строили какие-то планы без его ведома и согласия. Он потянул висевший под рукой атласный шнур, и перед ним явился секретарь.

— Слушаю, ваше преосвященство.

Тавалиск не стал говорить, пока не прожевал почку.

— Гамил, я думаю, нам придется последить за нашим хитроумным другом, лордом Баралисом. — После бархатистой сухости почек следовало очистить чем-то язык. Тавалиск налил в миску мед и стал макать кусочки хлеба в густую янтарную жидкость. — Вели нашему шпиону в замке Харвелл удвоить бдительность.

— Будет исполнено, ваше преосвященство.

— Если я не ошибаюсь, Баралис вскоре должен получить мое письмо с требованием вернуть книги. Ему следовало вернуть их еще несколько месяцев назад. — Тавалиск сделал большой глоток из золотого кубка. — Письмо весьма своевременно напомнит ему о моем существовании.

Тавалиск сладко улыбнулся, вспомнив, как отбирал ссужаемые Баралису книги. Он уж позаботился о том, чтобы жадный взор Баралиса не сыскал в них ничего подлинно важного. Невелика была цена за вооруженную распрю между Четырьмя Королевствами и Халькусом. То, что война затянулась на более долгий срок, чем он ожидал, обернулось добавочным благом: военные займы Халькусу являли собой чрезвычайно выгодное дело. Пользуясь преимуществами нейтральной стороны, архиепископ предлагал такие же займы Четырем Королевствам, но там его предложение отклонили. Когда им нужны деньги, они просто идут и вырубают еще кусок своего проклятого леса. Лес очень ценится на юго-востоке, а Королевства владеют самыми большими его запасами в Обитаемых Землях. Аннис, Хелч и Высокий Град лесом тоже не бедны, но у них в основном ель да сосна. А какой плотник выберет сосну, имея в своем распоряжении орех, дуб и ясень?

Тавалиск облизнул мед с пальца — так куда вкуснее, чем с ложки.

— Как там наш рыцарь?

— Его подобрала уличная девка, ваше преосвященство.

Тавалиска это позабавило, и он рассмеялся, показав мелкие белые зубы.

— Ну-ну. А мне-то казалось, что это как раз девок подбирают. — Он взглянул на секретаря, но тот не оценил его шутки.

— Что будем делать дальше, ваше преосвященство?

— Да ничего. Хорошо, что его подобрали: печально умирать в столь молодом возрасте. — Тавалиск щедро налил себе вина. — Делать ничего не надо, Гамил... но следите за ним неусыпно. — Тавалиск махнул рукой. — Можешь идти. Я должен одеться к празднику. Народ будет разочарован, если я не предстану во всем блеске.

— Да, ваше преосвященство.

Тавалиск посмотрел Гамилу вслед и, когда тот уже взялся за ручку двери, сказал:

— Кстати, Гамил, тебе наряжаться не обязательно. Мне кажется, после прошлогоднего случая с лошадиным навозом тебе лучше вообще не показываться на люди... — Архиепископ благостно улыбнулся, делая вид, что не заметил ненависти во взгляде секретаря.

— Ты хочешь сказать, Боджер, что никогда не слыхал о глинфах? — с озорным огоньком в глазах спросил Грифт.

Боджер подался вперед, понизив голос:

— Да нет, Грифт, не слыхал.

— Глинфы, Боджер, — очень чудной народец. Живут они в глухом лесу и как увидят тебя — так сразу и повалят.

— Бабы, что ли?

— Ну да, и мужики тоже. Очень они на это дело ярые.

— Так я, пожалуй, схожу прогуляться как-нибудь в лес, Грифт.

— Ох, не советую, Боджер. Ты, может, и славно позабавишься, но стоит тебе зазеваться — и слив у тебя как не бывало.

— Да что ты?

— Ага, они их на завтрак слопают. А с чего бы, ты думал, они такие ярые?

Боджер посмотрел на Грифта с сомнением — он никогда не знал, когда приятель его разыгрывает. Оба хлебнули еще эля.

— Экое странное дело случилось вчера на кухне, Боджер.

— А что, Грифт?

— Лорд Баралис спустился вниз сам не свой и велел Фраллиту уничтожить половину утренней выпечки.

— И впрямь чудно, Грифт.

— Это не просто чудно, Боджер, тут колдовство, если хочешь знать.

— Колдовство?

— Да, Боджер, колдовство — самый страшный грех в Обитаемых Землях.

— Да ведь колдунов не бывает, Грифт.

— Дурак ты, Боджер. Бывают — это так же верно, как то, что у госпожи Геллиарны толстые бедра. Во времена Борка колдовство было обычным делом. Он-то и положил ему конец, перебив колдунов сколько смог.

— Всех, Грифт?

— Нет — в том-то и горе. Меч-то у него был острый, да ум притупился.

— Ты богохульствуешь, Грифт.

— Называй это как хочешь, Борк нас подвел — и лорд Баралис, бегущий на кухню, чтобы распорядиться уничтожить превосходно выпеченный хлеб, служит тому свидетельством.

— Может, этот хлеб не пришелся ему по вкусу, Грифт.

— Порядочному человеку колдовство всегда не по вкусу, Боджер.

Назойливая боль в спине наконец разбудила Джека. Перевернувшись, он обнаружил, что всю ночь проспал на россыпи мелких камушков. Он потер спину, припоминая, что было вчера.

Они с Мелли все-таки нашли ручеек и наполнили флягу чистой холодной водой. Потом решили, что дальше не пойдут и останутся тут на ночлег. Мелли согласилась не разводить костер, чтобы не привлекать к себе внимания, — ни один из них не решился сказать вслух, кого опасается.

Ночь выдалась лунная и холодная, и они улеглись прямо под звездами, причем Мелли устроилась подальше от Джека. Караулить поочередно на случай появления злоумышленников или диких зверей не пришло им в голову. Закутавшись в одеяла путешественники уснули крепким сном.

Слабый утренний свет сочился сквозь кроны деревьев, и Джек ощутил потребность встать и размять ноги. Чувствовал он и более настоятельную нужду и потому оглядывался вокруг, ища кусты погуще.

Тихо, чтобы не разбудить спящую Мелли, он отошел от места ночлега, решив набрать хворосту на костер и удивить ее, приготовив кашицу из воды и сухарей.

Он ушел уже довольно далеко, когда услышал конский топот. Сердце у него забилось — он знал, что это скачут за ним. На миг он замер, решая, что делать — вернуться к Мелли или дать стрекача в гущу леса.

Потом повернулся и побежал назад к Мелли, громко зовя ее по имени.

Мелли, проснувшись от далекого гула, открыла глаза и увидела, что Джека нет. Но лошадь и мешок остались на месте — хорошо, что он хотя бы не обокрал ее. Докучливый шум приближался, и в нем было что-то знакомое. Лошади скачут! Это за ней! Они все ближе, и времени уже нет. Мелли молниеносно собрала одеяла в мешок, распутала лошадь, вскинула на нее мешок и вскочила сама.

Мелли никогда прежде не ездила без седла, так что учиться этому приходилось на ходу. Стиснув ногами конские бока, она встряхнула поводьями, послав лошадь быстрой рысью. Всадники приближались с севера, поэтому Мелли повернула на юг, в глубину леса.

Когда лошадь пустилась вскачь, Мелли послышалось, что ее зовут, но потом из-за топота копыт ничего не стало слышно.

Погоня приближалась. Отважившись оглянуться назад, Мелли увидела темные силуэты всадников. Старый конь не мог скакать быстрее, и она направляла его в самую чащу, где преследователям будет труднее маневрировать.

Ее лошадь на удивление легко лавировала между стволами, словно привыкла скакать по лесу. Преследователи перекликались ломая подлесок: похоже, их было много. Мелли некогда было бояться — подчиняясь внутреннему побуждению, она углублялась все дальше в лес.

Кажется, ее замысел удался: погоня поотстала, продираясь сквозь гущу деревьев и кустов. Мелли продолжала посылать спотыкающуюся лошадь вперед, но вскоре ей пришлось перейти на шаг: низкие ветви могли легко сбить ее с коня.

Она начинала понимать, что ей вряд ли удастся уйти от погони. Передовой всадник маячил в поле ее зрения. Этот человек, к ее удивлению, не носил красных с серебром цветов ее отца. Но не успела Мелли сообразить, что это значит, как конь вынес ее к быстрому ручью.

— Вперед, мальчик, — приободрила она. — Там, кажется, неглубоко.

Но конь с тревожным ржанием топтался на месте. Мелли перегнулась вперед и потрепала его за ушами, охваченная страхом. Ее нагоняли. Ах, только бы лошадь сдвинулась с места!

Баралис не имел ни времени, ни охоты дожидаться, когда его люди доставят беглецов. Эти ребята не такие олухи, как королевская стража, и выполнят то, за что он им заплатил. Баралис охотно прибегал к услугам наемников. Чего проще — съездить незаметно в город и нанять их за восемь золотых на брата. С наемником всегда знаешь, чего нажать: жадным куда легче управлять, чем преданным.

Сейчас Баралиса занимало другое, куда более важное. Он собирался на аудиенцию к королеве.

Он оделся с большим тщанием, выбрав самый роскошный свой наряд — черный как смоль, с опушкой из дорогого меха.

Сам он не придавал большого значения одежде, но приходилось считаться с Аринальдой — для нее внешность значила очень много.

Баралис рассеянно оглаживал мягкий черный мех своими скрюченными руками, обдумывая предстоящую встречу. Нужно вести себя очень осторожно. Он хорошо знал, что королева его не любит, однако он припас для нее то, что она непременно захочет получить.

Он взял из кабинета стеклянный флакончик. В нем, отражая свет, переливалась густая маслянистая жидкость. Баралис повертел его в руках с тенью улыбки на бледных губах. Содержимое этого пузырька наверняка склонит слух ее величества к тому, что он намерен ей предложить.

Баралис пришел к покоям королевы и громко постучал в красивую резную дверь. Он не из тех, кто скребется с показной робостью. Выждав несколько мгновений, он собрался постучать вторично, но тут из-за двери донеслось холодное:

— Войдите.

Баралис вошел в просторную комнату, увешанную роскошными шелковыми гобеленами. Стулья и скамьи были обиты богатыми тканями, шитыми золотом и серебром. Королева с оскорбительным безразличием даже не повернула к нему головы, и он вынужден был обратиться к ее затылку:

— Желаю вашему величеству всяческих благ в этот день.

Она быстро обернулась:

— У меня нет желания обмениваться с вами любезностями, лорд Баралис. Говорите то, что намеревались сказать, и уходите.

— Я принес вам подарок, ваше величество, — ответил Баралис, ничуть не обескураженный холодным приемом.

— Единственный подарок, какой вы можете мне сделать, — это побыстрее удалиться отсюда. — Королева была прекрасна в своей надменности, с прямой как струна спиной и профилем, точно высеченным из мрамора.

— Подарок предназначен скорее для короля, вашего супруга, нежели для вас. — Баралис с иронией подметил интерес в глазах королевы, который она тут же попыталась скрыть.

— Вы утомляете меня, лорд Баралис. Прошу вас оставить меня. — Поистине королева была превосходной актрисой — Баралис не мог не восхищаться ею.

— Ваше величество, этот подарок не просто заинтересует короля. Он поможет ему.

— Каким образом, лорд Баралис? — уничтожающим тонок произнесла королева. — Король не настолько болен, чтобы нуждаться в вашей помощи.

— О, ваше величество, — с легкой усмешкой качнул головой Баралис, — мы оба знаем; что король болен серьезно и здоровье его ухудшается, а пять лет прошедших с несчастного случая на охоте, он заметно сдал. Весь двор глубоко опечален его недугом.

— Как вы смеете говорить так о короле? — Королева подошла ближе, и Баралису на миг показалось, что сейчас она ударит его. Ее голубые глаза метали молнии, и тонкий аромат, исходящий от нее, шевельнул воспоминания в его груди. Опомнившись, она отступила на шаг назад. — Я не могу более выносить вашего присутствия. Выйдите отсюда! — В ее голосе звучала ярость, и Баралис послушно удалился.

Когда он шел к себе, на его тонких губах играла чуть заметная улыбка. Все складывается чрезвычайно удачно. Королева, разумеется, выказала гордость и негодование — иного он и не ожидал. Однако она не сумела скрыть своего интереса и попалась на его приманку. Теперь остается только ждать, когда она сама позовет его, — а это произойдет непременно. При всей своей гордости вскоре она пожалеет о своих поспешных словах и пошлет за ним, чтобы расспросить о подарке.

Казалось, что все до одного жители огромного города Рорна высыпали на улицы. Люди пили, плясали и собирались кучками, обмениваясь любезностями и сплетнями. На домах висели яркие знамена, и в уличную грязь бросали цветы.

Торговцы во всю глотку расхваливали свои товары: сочные яблоки, горячие пироги и холодный эль. Дети бегали без присмотра, а старухи норовили укрыться в тень. Девушки нарядились в платья с донельзя низким вырезом — того и гляди груди вывалятся. Порой это и вправду случалось, к великому восторгу мужчин, похотливо следящих, как злополучные девицы заталкивают свои сокровища обратно за корсаж.

Город праздновал самый знаменательный день года. В Рорн пришли и те, кто жил за много лиг от его стен. Ожидалось пышное шествие, выступление чужеземных шутов и знаменитых певцов, а после грандиозный фейерверк. Город будет гулять три дня, на радость карманным ворам.

Еще бы: на улицах полно народу, в карманах у всех хватает денег, а головы затуманены выпивкой. Карманники чуть ли не гнушались столь легким заработком. Эка штука стащить кошелек У человека, пропитанного элем, — детская забава, да и только. Впрочем, даже и в эти благодатные три дня следовало соблюдать какие-то правила — к примеру, не залезать на чужой участок, если тебе жизнь дорога. В Рорне, как и в прочих городах, существовала твердая система поборов и ограничений.

Карманники, грабители, воры, уличные девки жили в должном страхе перед теми, кто правил городом. Последние в свой черед несли собранную ими дань человеку, не имеющему ни лица, ни имени. Все знали его как Старика. По городу ходили рассказы о всемогуществе этого Старика. Говорили, что на улицах и в тавернах не происходит ничего, о чем Старик не узнал бы. Если девка запрашивала слишком много, он знал об этом — если торговец обвешивал, он знал на сколько; если вор грабил дом, он знал стоимость добычи вплоть до последней оловянной ложки. Говорили, что Рорн кишит шпионами и осведомителями Старика и наверху будто бы у него тоже есть друзья.

Но на сегодня люди забыли об этой темной стороне городской жизни. Праздник начался, и в городе настроились отметить его достойно.

Таула толкали и пихали со всех сторон. Ему не хотелось в этот день выходить на улицу, но Меган настояла на том, чтобы он размял ноги и подышал воздухом. Таула приятно удивило то, как отозвалось на это его тело. Он всегда отличался крепостью мускулов, но не думал, что оправится так быстро. Он был еще слаб, но кровь уже исправно бежала по телу, возрождая к жизни ткани и сухожилия.

После многих месяцев заключения густые шумные толпы пугали его. Еще никогда в жизни он не видел столько народу разом.

Меган дала ему шесть серебряных монет и наказала купить нож, приведя пословицу «У кого в Рорне нет оружия, у того нет и будущего». Таулу не хотелось брать у нее деньги, притом последние, как он подозревал. Но ему нужно было разжиться хоть каким-нибудь оружием, прежде чем покинуть город, и он принял их, дав себе клятву непременно вернуть этот долг.

Причудливый наряд Таула, к его удивлению, пришелся как раз кстати и выглядел даже скромным по сравнению с одеяниями иных горожан. Мужчины, словно павлины, щеголяли в ярких обтягивающих штанах и камзолах, а женщины — в шалях всех цветов радуги. Вскоре Таул увидел голову большой процессии: по улице двигались конные и пешие в самых фантастических костюмах, и толпа расступалась, давая им дорогу.

Процессия поначалу не слишком заинтересовала Таула: к жонглерам и акробатам он был равнодушен. Но вот затрубили рога, и толпа затихла, созерцая необъятной толщины человека верхом на крепкой лошади. Внезапная тишина свидетельствовала о почтении горожан к всаднику. Весь в белом, он был украшен драгоценными браслетами, кольцами и ожерельями, сверкающими на ярком солнце. Голову его украшала корона. Что-то в его мясистом профиле показалось Таулу знакомым.

Рыцарь безотчетно скользнул подальше в толпу, укрывшись в тени, и стоял там, покуда всадник не проехал мимо. Теперь Таул уверился, что это тот самый человек, который присутствовал при пытках, и спросил стоящего рядом мальчишку:

— Кто этот всадник в белом?

— Архиепископ, конечно, — неприязненно ответил тот. — Всякий дурак это знает. Но ты, видать, не здешний, — примирительно добавил паренек. Таул кивнул и двинулся дальше.

Он шел в таверну, где Меган посоветовала ему купить нож. Слабость одолевала его, и глаза еще не привыкли к яркому дневному свету. По дороге он наткнулся на особенно плотную толпу, собравшуюся вокруг красивого разодетого юноши. По красным кистям в волосах было видно, что это гадальщик.

— Да, госпожа, — с пафосом произносил он, — я вижу, как ваша дочь желает еще одного ребенка. Пусть вознесет молитву богине Хаске, и ее желание исполнится.

Толпа одобрительно загудела. Гадальщик, взяв за руку какого-то мужчину, устремил взор к небесам.

— Вы, сударь, испытываете нужду в деньгах.

Таул только улыбнулся, подумав: «Покажи мне такого, кто не испытывал бы в них нужды». Гадальщик же, помолчав для пущего эффекта, произнес:

— Вы найдете семь золотых под полом собственного дома.

— В каком месте?

— В двух шагах за порогом, — ответил гадальщик скучающим тоном, давая понять, что он выше подобных мелочей. — Что до вас, сударыня, — обратился он к женщине, собравшейся уже уходить, — то перед вами открывается большое будущее.

Женщина остановилась, и он, взяв ее руку, снова воззрился на небо, а после прикрыл глаза, словно ожидая прозрения.

— Вы будете шить самой королеве.

Женщина призналась, что действительно подрабатывает шитьем, и толпа разразилась восторженными рукоплесканиями. Таул хотел уйти, но гадальщик остановил его.

— Вы, сударь! — Таул затряс головой и отступил, но гадальщик уже поймал его за руку. Сжав ладонь Таула и глядя в небо гадальщик сказал: — Вы, сударь, ищете мальчика. — Таул сохранил непроницаемый вид, и прорицатель продолжал: — Здесь, в городе, вы его не найдете. Вам следует обратиться к ларнским оракулам — они скажут, где его искать. — На миг Таул встретился взглядом с гадальщиком, и тот отошел. — Сударыня, дайте мне вашу руку. Вы вдова и желаете выйти замуж снова...

Таул пошел прочь, задумчиво потирая подбородок. Он никогда не слышал ни о Ларне, ни о тамошних оракулах. Он пытался выбросить слова гадальщика из головы. Но они уже легли тяжелым грузом на его душу, и Таул решил разузнать о Ларне побольше.

Вскоре он пришел к таверне, указанной Меган, и юркнул внутрь, радуясь избавлению от шума и толкотни. Он сел в темном углу, с наслаждением дав отдых еще слабым ногам. Девица с кислым лицом, подойдя, осведомилась вместо приветствия:

— Чего надо?

— Кружку эля.

Девица, оскорбленная скудостью заказа, презрительно отошла, вернувшись спустя долгое время с порцией сильно разбавленного напитка.

— Не скажете ли — Пончик тут?

— А кто спрашивает?

— Друг Меган.

Девица ушла в заднюю комнату. Вскоре оттуда появился человек — он смерил Таула взглядом и лишь потом подошел.

— Чего ты хочешь? — без лишних слов спросил он. Свет из окна не льстил ему, выставляя напоказ глубокие оспины на лице.

— Мне нужен нож.

— Какой?

— Длинный. — Таул надеялся, что денег у него хватит: подобный товар, подозревал он, в Рорне ценился дорого.

— Десять серебреников.

— Нет, не пойдет. — Таул сделал вид, что уходит. Уловка удалась.

— Восемь, — сбавил Пончик.

— Шесть.

— По рукам.

Пончик опять ушел на зады, а вернувшись, достал из-под полы нож — превосходный, как с удивлением заметил Таул. Контрабандный товар, без сомнения. Таул уплатил деньги и встал.

— Между прочим, — сказал он, — ты случайно не слышал что-нибудь о Ларне?

Пончик, испытующе посмотрев на него, покачал головой.

У Таула осталось чувство, что тот знает что-то, но не хочет говорить. Рыцарь опять вышел на яркий свет дня и направился обратно к Меган. Гадальщик бросил семя в благодатную почву, и Таул решил непременно найти кого-нибудь, кто бы мог рассказать о Ларне и его оракулах.

Джек был на расстоянии вытянутой руки от Мелли, когда она умчалась прочь, не видя и не слыша его. Чуя, что погоня приближается, Джек рванул в сторону. Он ничем не мог помочь своей спутнице — оставалось утешаться тем, что у нее хотя бы есть лошадь. Неопытному глазу Джека Мелли показалась превосходной наездницей.

Он бежал со всей быстротой, на которую были способны его длинные ноги, через хворост и поваленные стволы, с трудом переводя дух. Оглянувшись назад, он оступился и вывихнул лодыжку. Упав на сырую лесную подстилку, он снова поднялся и попытался опереться на больную ногу, но не смог удержаться.

— Черт! — выругался он шепотом — отчасти от боли, отчасти от злости. Теперь оставалась только спрятаться — с вывихнутой ногой далеко не уйдешь.

Быстро оглядевшись, он заметил неглубокую канаву, доковылял до нее, поспешая как мог, и свалился на дно. Там оказалось не слишком приятно: стенки поросли грибком, а внизу стояла холодная, пахнущая гнилью вода. Нисколько не чувствуя себя защищенным, Джек улегся в ледяную купель и забросал себя сверху мокрыми опавшими листьями. Вода сразу промочила плащ и штаны, пробрав Джека холодом до костей.

Он начал испытывать некоторый стыд — за Мелли гонятся люди Баралиса, а он залег в канаве, словно трус.

Джек нисколько не сомневался в том, что погоню снарядил Баралис. Если в замке кто-то и смыслит в колдовстве, то это королевский советник. Молва гласила, что он занимается древней наукой, однако Баралис был слишком могуществен, чтобы кто-то отважился сказать об этом вслух, а уж в глаза ему — и подавно. Джек почувствовал это и на себе. Когда он переписывал книги, ему порой делалось дурно и начинала болеть голова.

До сих пор он приписывал это напряжению глаз и поздним бдениям но вчера утром он испытал точно такое же недомогание.

Баралис занимался ворожбой, Джек как-то чувствовал это. Он вспомнил, что во время приступов тошноты ему случалось видеть Баралиса — тот тоже выглядел бледным и больным.

Возбуждение, вызванное этим открытием, быстро сменилось тревогой: Джек лишний раз убедился, что он не такой, как все.

А ему больше всего в жизни хотелось быть как раз таким как все, и смело ходить по замку, не опасаясь, что его обзовут ублюдком. Ему хотелось, чтобы у него был отец, как у всех, и мать, которую никто не называл бы шлюхой. Хотелось быть на равных с законными детьми и знать, кто он и откуда. Но теперь все это казалось еще более несбыточным, чем прежде.

Он мог бы уйти на восток и там поступить в подмастерья к пекарю. Но лучшее, на что он может надеяться, — это скрыть свое прошлое. Лгать он не станет. Нет. Если его спросят о родителях — а спросят непременно, — он не оскорбит ни себя, ни мать сочинением небылиц.

Легкой жизни, как видно, ему не видать. Куда бы он ни пришел, он везде будет чужим. Вчерашнее происшествие лишь окончательно определило его судьбу. Чем скорее он смирится с этим и перестанет мечтать, как отыщет родных матери, которые с распростертыми объятиями примут блудного родича, тем лучше будет для него. Надо считаться с действительностью. Вот эта канава — действительность, хлебы — тоже, а сам он навсегда останется ублюдком.

Лежа в воде, он прислушивался к топоту погони. Вот задрожала земля — видно, кто-то проскакал совсем рядом с его укрытием. Судя по звуку, всадников было не так много. Джек слышал, как они сбавили ход и стали перекликаться. Джеку их выговор показался чужим.

— Ты сказал, что парень побежал сюда.

— Побежал, я сам видел.

— Он не мог далеко уйти. Ты поезжай вон туда, а мы — по этой тропке. Давай шевелись.

Один всадник галопом ускакал прочь, других какое-то время не было слышно. Джек предположил, что они стоят на месте и прислушиваются, и затих, едва осмеливаясь дышать. Наконец двое конных отъехали, и, лишь когда они отдалились, Джек снова начал дышать полной грудью.

Он решил оставаться на месте, каким бы скверным оно ни было. Лодыжка отчаянно болела, но еще сильнее донимал сырой холод, медленно проникающий в тело. Под левой ногой чувствовалась какая-то помеха, и Джек, осторожно пошарив там рукой, нащупал что-то мохнатое. Вот почему в канаве стоит такая вонь — тут разлагается какой-то дохлый зверек.

Джек надеялся, что это не крыса. Крыс он боялся. Самой ненавистной для него обязанностью было ходить в кладовую за мукой. Как только он открывал дверь, слышался шорох разбегающихся крыс. Он всегда выжидал несколько мгновений, прежде чем осветить кладовку фонарем, не желая видеть их голые лапы и хвосты. Но всегда находились твари, которые, несмотря на свет, продолжали жрать. Эти были хуже всех — они нагло смотрели на него в упор своими глазками-бусинками. Джек однажды пнул одну, и ее кости хрустнули об стену. На другой день, когда он пришел, дохлую крысу пожирала свора других. Среди них было еще какое-то существо, слишком темное, чтобы его разглядеть, — оно сверкнуло зубами и сразу исчезло.

Мастер Фраллит побил его тогда. «Живые крысы достаточно скверная вещь, — сказал мастер, — а дохлые того хуже — они притягивают дьявола».

Послушать Фраллита, дьявола притягивали очень многие вещи — особенно длинные волосы и грезы наяву.

Джек не мог оставаться рядом с дохлой крысой. Он вылез из канавы, мокрый и грязный, дрожа на холодном ветру. И заковылял в лес, неотрывно думая о Мелли; он надеялся, что ее не схватили.

— Молодец, молодец. — Конь Мелли неохотно вошел в поток. Погоня была уже в нескольких футах. Мелли, не глядя назад, уговаривала лошадь. Та уже вступила в ледяную воду. — Хороший, хороший. — Она успокаивала больше себя, чем коня. Он слегка оступился на каменистом дне. — Ничего, ничего, мой хороший.

Погоня остановилась в нескольких ярдах позади, и двое, один с мечом наголо, въехали в ручей.

— Ни шагу дальше, госпожа, — предостерег тот, что с мечом, дав знак остальным окружить ее. Мелли застыла посреди ручья в кольце семерых мужчин — теперь и те обнажили свои м


Источник: http://www.e-reading.club/bookreader.php/19358/Dzhons_1_Uchenik_pekarya.html



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Как связать детские сапожки крючком, схемы и подробное Курсы по кройке и шитью в гомеле

Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха Как связать сапожки из меха